Нильс «Полковник» Хальмгрен посмотрел на вяз, заслонявший вид из их дома. Вид на Уллевол-Хагебю — скромные двухэтажные каменные дома и маленькие яблоневые сады; когда-то район строили для небогатого среднего класса, а теперь здесь жил средний класс побогаче. Сосед упорно утверждал, что дерево принадлежит ему, однако факт оставался фактом: ствол стоял прямо на границе участков и, если провести прямую линию между ближайшими межевыми знаками, сильнее склонялся на сторону Полковника и Черно.

Луна выскользнула из-за облаков и залила сад светом, от которого старый вяз отбрасывал драматические тени. Что ни говори, Бог был лучшим осветителем. Полковник застегнул молнию куртки до самого верха, наклонился и поднял жёлтую бензопилу, которую поставил в снег.

Минут двадцать назад он видел из окна, как соседи сели в машину и уехали в вечернюю темноту. Они были нарядно одеты, значит, вряд ли скоро вернутся. Полковник уже собирался завести пилу, когда заметил фигуру, с трудом пробиравшуюся к нему по глубокому снегу.

Он подождал, пока Черно не остановился перед ним — в пуховике, шортах и с голыми ногами, торчавшими из резиновых сапог, наверняка полных снега.

— Думал, ты вернёшься поздно, — сказал Полковник.

Черно пожал плечами.

— Я видел пресс-конференцию по телевизору.

— Да? Что сказали?

— Что преступник — Тим Каландер и что полицейского, который его застрелил, отстранили от службы и будут расследовать его действия. Имя не называли.

Полковник тихо рассмеялся.

Черно строго посмотрел на него.

— Это же смешно, правда? — хихикнул Полковник. — Тот самый парень, который заметил склейку в фильме, где Роберт вешается, теперь сам пойдёт под раздачу.

— Он заметил склейку, но они не увидели, что именно было вырезано.

— Он увидел, что исчезли четыре кадра, Черно. Четыре кадра — и понял, что Роберт повесился не добровольно! С таким человеком надо быть осторожнее.

— Именно.

Черно подошёл к дереву и одним движением сорвал гафферную ленту, обмотанную вокруг ствола.

— Ты что делаешь? — воскликнул Полковник.

— Предотвращаю неприятности. — Черно свернул ленту и сунул моток в карман. — Сейчас меньше всего нам нужно, чтобы сосед заявил на нас в полицию, Нильс. Где ты взял бензопилу?

Полковник не ответил, только фыркнул, как бык, готовый броситься в атаку. Черно шагнул ближе к более крупному мужчине и понизил голос до угрожающе дружелюбного шёпота.

— Я спросил: где, Нильс?

Полковник закрыл глаза, стиснул зубы и затопал ногами.

— Я её просто одолжил.

— Ты её украл, Нильс?

— Нет!

— Ладно. Идём, приготовлю нам ужин.

Черно легко взял Полковника под руку.

Тот дёрнулся и высвободился, но Черно снова его подхватил. На этот раз Полковник позволил вести себя через глубокий снег к дому.

 

В «Шрёдере» приближалось время закрытия.

Харри закрыл глаза и слушал гул голосов вокруг. Он приятно убаюкивал, словно шум моря и мерные гребки деда, когда Харри лежал на носу лодки, ему было десять и летние каникулы в Ромсдале казались вечными. Потом гребки прекращались, и он знал: стоит открыть глаза — увидит, как дед снова отпивает из карманной фляжки, которую тайком от бабушки взял с собой. И знал: если откроет глаза сейчас, увидит перед собой на столе стакан виски.

В «Шрёдере» в основном пили пиво. Сам Харри пиво не любил и никогда не любил, но пил, когда не было крепкого или когда хотел опьянеть совсем немного. То есть почти никогда.

Прозрачный крепкий алкоголь понравился ему с первого дня, тёмный — после некоторого привыкания, а в конце концов любимым ядом стал Jim Beam. Что пил дед, Харри не знал, хотя однажды пробовал. Как-то дед попросил его сходить в магазин за табаком для него и карамельками для себя и сказал взять кошелёк из клетчатой шерстяной куртки, висевшей в сенях. Во внутреннем кармане Харри нашёл фляжку и сделал крошечный глоток. Не закашлялся, не выплюнул — просто подумал, что на вкус это бензин.

Сладкое жжение, как называл его Эйстейн.

Возможно, это был соседский самогон, смешанный с домашним яблочным соком; Харри никогда не спрашивал. До следующего раза, когда он попробовал алкоголь, прошли годы, но, может быть, уже тогда он что-то почувствовал? Может, тогда в нём что-то зародилось — смутная заочная влюблённость?

Харри провёл слишком много более или менее терапевтических разговоров со своим другом и психологом Столе Ауне о собственной зависимости, чтобы верить, будто когда-нибудь получит окончательный ответ. Было ли дело в желании притупить боль после болезни и смерти матери? В отчаянии после того, как его страдавшая депрессией юношеская любовь покончила с собой? Или он просто был генетически предрасположен к безудержному пьянству?

— Привет.

Харри открыл глаза и посмотрел вверх.

Это был Олег.

— Эйстейн сказал, что я найду тебя здесь. Как дела?

— По шкале от девяти до десяти…

— Девять, — закончил Олег привычный ответ Харри и кивнул на стакан на столе. — А насколько пьян?

Харри пожал плечами.

— Недостаточно.

Олег выдвинул стул и сел.

— Сколько ты собираешься пить на этот раз?

— Ну. Других планов на ближайшее время нет, так что…

— Мама однажды сказала, что до встречи с ней после каждого раскрытого дела ты срывался. И тогда мог пить неделю или больше.

— Значит, так она говорила.

— Да. — Олег кивнул на Jim Beam. — Почему стакан не тронут?

Харри пожал плечами.

— Потому что боюсь начинать.

— Да?

Харри кивнул в сторону дверей туалета.

— Меня уже дважды вырвало. И это ещё до первой капли.

— Значит, стакан стоит давно?

— С тех пор, как я пришёл. Думаю, тело пытается мне что-то сказать.

Олег медленно кивнул.

— Я пришёл сказать, что поговорил с Хильде.

— Вот как?

— Она рассказала мне всё.

— Мм. Мне нужно бояться ещё сильнее?

— То, что на видео… Я знаю, ты сделал это ради… — Олег скривился. — Если не ради меня, то ради нашей семьи.

Харри не ответил.

— Я просто хотел извиниться. И… — Олег остановился: голос внезапно стал глухим. Он провёл рукой по глазам и несколько раз сглотнул, прежде чем продолжить. — Я самый большой идиот на свете. Ты, может, второй, но тут я тебя всё-таки превзошёл. Не знаю, смогу ли простить себя. Я хотел спросить: а ты сможешь?

Харри протянул руку через стол и положил её поверх руки Олега.

— Вопрос, Олег, в том, существует ли вообще что-то, что ты мог бы сделать, а я не смог бы тебе простить. — Он криво улыбнулся, почувствовав, как натянулся шрам на щеке. — Ты мой мальчик. Это как с выпивкой и влюблённостью. Никакого здравого смысла.

Он сжал руку Олега.

Олег сжал его руку в ответ. Кадык скользнул вверх-вниз.

— А Хельга? — спросил Харри. — Она сможет простить?

Олег кивнул.

— Мы с ней долго разговаривали. Дольше, чем любой наш разговор за очень долгое время.

— Ты рассказал всё?

— Не вдаваясь в лишние подробности, да. Оказалось, пару лет назад у неё тоже был короткий…

— Мне этого знать не нужно, Олег.

Олег улыбнулся.

— Конечно. Я забыл, что ты как Хельга. Если без чего-то можно спокойно обойтись, ты предпочитаешь этого не знать.

— Точно. Твоя мать была такой же. Мозг — раб сердца. Поэтому, если хочешь, чтобы решения принимал мозг, кое-что от сердца лучше скрывать.

— Наверное, верно. — Олег оглядел зал. За несколькими столами мужчины сидели поодиночке и пили. — Скажи. Тебе бывает одиноко?

— Нет, — сказал Харри.

— Нет?

— Мне всегда одиноко.

— Всегда?

— Ничего страшного. Я лучше всего справляюсь один. Когда я с кем-то, хуже всего всегда тому, кто рядом со мной. Я тот парень, которого не стоит пытаться втащить в лодку: я её переверну. Мой совет — позволять таким, как я, плыть к горизонту.

— Немного сентиментально?

— Чересчур сентиментально.

Они улыбнулись друг другу.

— Мама этому совету не последовала.

— Нет. Она вытащила меня в лодку. Она была единственной, с кем я оказался совместим. Но не думаю, что найдётся ещё одна такая. Поэтому, если тебе так повезло, что Хельга…

— Мне так повезло, — сказал Олег. — То, что у нас с Хельгой, с детьми и всем остальным, на самом деле идеально. — Он потёр шею. — Но во мне есть вот эта штука по отцовской линии.

— Когда что-то идеально, тебе нужно это разрушить?

— Да. Что-то вроде того.

— Харри Холе?

Они подняли глаза. Рядом стоял слегка пьяный мужчина, покачивался и глуповато ухмылялся. Большим пальцем указал себе за спину.

— Мы там, за столиком, подумали: может, зайдёшь к нам сделать селфи? Мы тебя пивом угостим.

— Пойдём, — сказал Харри, встал и схватил куртку со спинки стула.

— Вот они обрадуются, увидишь, — невнятно произнёс мужчина и пошёл впереди к столику. Потом заметил, что друзья смотрят куда-то мимо него с досадой. Обернулся как раз вовремя, чтобы увидеть, как закрывается входная дверь.

— Меня вызвали в SEFO, — сказал Олег, ёжась в пальто, пока они с Харри переходили Уллеволсвейен.

— Просто держись того, о чём мы договорились, — сказал Харри. — Если спросят о деталях, которых нет в нашей версии, говори, что не помнишь. В таких ситуациях нормально многое забывать.

— Мы не договорились, что говорить о твоём сломанном носе.

— Ты ничего не говоришь, потому что не видел, что произошло. А я, значит, поскользнулся в снегу и приземлился носом прямо на пистолет, который стащил у тебя. Это совпадает и с отпечатком моего тела на снегу, и со следами крови, и с кровью на пистолете.

Некоторое время они шли молча.

— Харри, я…

— Я знаю. Но это не ради тебя. Слышишь? Это ради Хельги и детей. Только пообещай мне: в следующий раз, если первый выстрел попадёт в шею, ограничься двумя, ладно? Кстати, здорово, что попал с первого. Ты в последнее время много бывал в тире?

Олег не ответил.

Харри обнял его за плечи.

— Как насчёт десяти выстрелов по мишени C25 — кто лучше?

Олег попытался пожать плечами под крепкой рукой.

— Это «да» или «нет»? — спросил Харри.

Олег криво улыбнулся.

— Если проигравший угощает свининой с соусом в «Шрёдере».

Отправить