— Это довольно ужасно, — сказала Теа Рууд, не отрывая глаз от экрана, где Катрине Братт завершала прямую трансляцию пресс-конференции.

— Да, — сказал Кристиан Боэнг, поднялся с дивана и с бокалом шампанского подошёл к окну.

Наверное, хочет убедиться, что машина, которую они услышали, — не жена с детьми, неожиданно вернувшиеся с дачи, — подумала Теа.

Она не знала, что и думать, когда Кристиан пригласил её к себе и сообщил, что после ссоры с женой остался дома один. Хотел ли он ещё одного, последнего раунда перед окончательным расставанием? Или передумал насчёт того, что им с Теа никогда не быть вместе?

Чего Кристиан, вероятно, не знал: для неё оба варианта были исключены. Она согласилась прийти по трём совершенно другим причинам.

Во-первых, ей хотелось увидеть дом, который она столько раз пыталась себе представить.

Во-вторых, ей действительно стало немного его жаль, когда она увидела, насколько близко к сердцу он принял то, что в новом сценарии его роль урезали до скромной второстепенной. Третья причина была совсем простой: она хотела поставить точку так, чтобы совершенно ясно было — это она уходит от него, а не наоборот. Ей это было нужно, а он этого заслуживал. Хотя ей было его жаль и она вовсе не собиралась этим кичиться. В конце концов, у них оставалась одна важная совместная сцена, и Теа не хотела рисковать тем, что ей помешают внешние обстоятельства. То есть внутренние.

— Ты ведь никогда не встречала Тима, — сказал Кристиан у окна. — Так что вряд ли тебе может быть настолько ужасно.

— Это ужасно в любом случае, — сказала Теа. — Его ведь и застрелили совсем рядом отсюда.

— Там. — Кристиан указал в темноту, на рощицу. — У нас там было что-то вроде студии. Тим и Грип жили чуть дальше по этой улице. Это было в те времена, когда у нас были мечты.

— Вот как. И что случилось? С мечтами, я имею в виду.

— То, что всегда случается с мечтами. Мы проснулись, и они исчезли, забылись. — Он щёлкнул пальцами. — Вернее, двое из нас не забыли. Знали, что мечту нужно осуществить. Визуализировать. Прожить. Материализовать. Что только ради этого и стоит жить.

— Кто эти двое?

— У кино как искусства есть уникальная черта: оно полностью зависит от сотрудничества, — продолжил он, словно не услышал. — Архитектурный проект, симфония или пьеса могут существовать только на бумаге и всё равно быть искусством. Но киносценарий — нет. Это всего лишь более или менее грубый инструмент, смутная отправная точка. «Оскар» за лучший сценарий получают не лучшие сценарии, а сценарии выше среднего, которым повезло: кто-то превратил их в очень хорошие фильмы.

— Не думаю, что ты рассказываешь мне что-то новое, Кристиан.

— Хорошо. Тогда посмотрим фильм. Хороший.

Он допил шампанское и подошёл к большому глубокому стеллажу, в который был встроен телевизор. Покрутил навесной замок на дверце шкафа и открыл её.

— Шкаф со спиртным, — пояснил Кристиан. — Чтобы дети не таскали.

За бутылками Теа увидела несколько DVD.

— Ты действительно пригласил меня смотреть кино?

— Считай это скорее… тизером, — сказал он и протянул ей один диск.

На обложке был толстый мужчина в женском кожаном корсете с кнутом в руке. Перед ним, прикованная к гинекологическому креслу, сидела обнажённая женщина: во рту ремнями был закреплён резиновый шар, на голове — терновый венец.

— Это… порно?

— Давай попробуем и посмотрим, что получится. Ты нос морщишь, дорогая. Не твой жанр?

— Я… э-э, не совсем понимаю, что это вообще за жанр, — сказала она, изучая обложку. — Тут… много всего.

Она уже хотела сказать, что пришла не ради порно, но с кухни донёсся громкий звон.

— Попкорн готов, — улыбнулся Кристиан и широкими шагами ушёл на кухню.

Теа встала. Старую, почтенную виллу рода Боэнг попытались осовременить. По инициативе значительно более молодой госпожи Боэнг, предположила Теа. С предсказуемо неоднозначным результатом. Чёрный дуб, каменные плиты и дизайнерские стулья, которые украсили бы более современный дом, здесь казались доставленными не по адресу.

Она подошла к шкафу и поставила фильм обратно. По названиям на корешках можно было предположить, что остальные тоже были порнофильмами пожёстче, а пара обложек, лежавших лицом вверх, уже не оставляла никаких сомнений. Может, супруги Боэнг были фетишистами, которых возбуждал S&M, — что ж, их дело. Взрослые играют во взрослые игры. Просто немного неожиданно: с Теа Кристиан никогда не проявлял подобных склонностей.

Она слышала, как он возится на кухне. Он обожал попкорн. С маслом, мёдом, трюфелями или своей маленькой фирменной добавкой — тёртым козьим сыром.

Наверное, он поймёт намёк, когда увидит, что она убрала фильм и закрыла шкаф. Если нет, она даст ему проглотить пять пригоршней попкорна, а потом объяснит: пауза в их отношениях дала ей время подумать. Сегодня она приехала, чтобы сказать ему в лицо, что всё кончено. Что надеется, они смогут остаться друзьями. И хорошими коллегами, конечно. В основном — последнее.

Она уже собиралась закрыть шкаф, когда заметила кое-что. У стеллажа была двойная задняя стенка, внутренняя — тонкая раздвижная панель, возможно, чтобы протягивать за ней провода. Но за панелью, частично скрытый ею, торчал CD или DVD. На диске что-то было написано маркером. Теа видела лишь последние четыре буквы: R-I-O-N.

Её осенила мысль. Она прижала палец к диску, осторожно вытянула его и прочла слово целиком.

MARION.

Услышав шаги Кристиана, Теа быстро сунула DVD в карман вязаной кофты.

— Не будем смотреть? — Кристиан поднял бровь и поставил на журнальный столик стеклянную миску с золотистым попкорном.

— Нет, — сказала она и села в кресло по другую сторону стола.

— Ого. — Он медленно опустился на диван. — Похоже, ты хочешь со мной расстаться.

— Нельзя расстаться, если мы не вместе, Кристиан.

— Тогда нам придётся снова сойтись. Прямо сейчас. Чтобы ты могла меня бросить. Ты заслужила право меня бросить. Теперь очередь Мэрион.

Теа передёрнуло, когда она услышала своё ласковое прозвище.

— Я просто хотела сделать всё как следует, — сказала она. — Ты мне дорог. И мы ведь продолжим работать вместе.

— Возможно. Ты будешь работать больше меня, насколько я понимаю. Идём, я кое-что тебе покажу.

— Кристиан, я…

Он уже встал и шёл из гостиной.

— Идём.

Глубокий гулкий голос, когда-то пробуждавший в ней желание, теперь звучал театрально и натужно.

Он исчез в коридоре.

— Теа?

Она мысленно выругалась и пошла следом.

Кристиан стоял в дверном проёме в конце коридора. По стенам висели написанные красками портреты жены, детей и самого Кристиана. Теа подошла.

Это была спальня.

Он указал на акварель — букет цветов под стеклом в раме над кроватью.

— Это подарок моему деду от немецкого полковника после капитуляции. Моей жене нравится. Она ведь не знает, кто художник. Иногда лучше всего воспринимать искусство непредвзято. Не позволять личности автора вмешиваться в восприятие.

— И кто художник?

— Его зовут Адольф Гитлер.

— Ты шутишь.

— Возможно. Но замечаешь, как теперь изменилась картина?

Она не отрывала взгляда от акварели. Медленно цветочные стебли превратились в тонкие руки, протянутые к ней в безмолвном отчаянном крике о помощи. Жёлтые головки цветов стали человеческими головами, наполненными газом и рвотой, красные цветы — потоками крови и разорванными лицами.

— В тесте личности у меня был высокий балл по воображению, — сказала она. — Но я ухожу, хорошо?

— Сейчас? Даже не думай. Идём, прими душ. Идём, давай…

— Нет. Я не хочу ложиться с тобой в кровать твоей жены.

— Сначала прими душ. Дай мне посмотреть, как ты…

— Нет!

Она вырвала руку из его хватки.

— Можете с Адольфом развлекаться без меня, Кристиан!

Она бросилась по коридору и услышала, что он идёт следом. Сердце бешено колотилось, и вдруг Теа осознала: Кристиан, которого она всегда считала надёжным добрым медведем, теперь пугал её. Стоило этой мысли укорениться, как она словно что-то высвободила.

Панику.

Теа схватилась за перила и помчалась вниз по лестнице в прихожую, успела подхватить с обувной полки один сапог и снять пальто с крючка, после чего вылетела наружу.

Она бежала в носках, чувствуя ступнями гравий под снегом, к воротам. С первого раза открыть их не смогла, ударила ногой по кованому железу, вскрикнула от боли. Но ворота распахнулись, и она вывалилась наружу, поскользнулась на тротуаре и выбежала на Блиндернвейен.

Машина засигналила и едва успела выйти из заноса, прежде чем пронеслась мимо. Не оглядываясь, Теа продолжала бежать; плач подступал к горлу, а взгляд был прикован к огням высоток впереди.

Только на более оживлённой Киркевейен она почувствовала себя в безопасности и остановилась. Села на скамейку автобусной остановки, натянула единственный сапог и пальто. И обнаружила, что пальто не её. Значит, и телефон, и кредитная карта остались в доме. До гостиницы далеко, с одним сапогом туда не дойдёшь.

Пульс уже не бешено скакал, паника отступила, и она почувствовала, как холодно. Казалось, здравый смысл тоже возвращается.

Что именно так её напугало?

Картина, которую она вообразила меняющейся прямо перед глазами?

Нет, дело было не в ней. Изменился он. Словно принял другую форму. Стал Кристианом Боэнгом, которого она раньше не видела. Каким-то… Она не знала каким. Ведь, если подумать, он ничего ей не сделал.

Теа стучала зубами.

Может, это всего лишь та реакция, о которой предупреждал психолог: нужно быть готовой, что она может возникнуть после случившегося в машине там, на Грефсенколлене.

Теа оглянулась. Увидела свет в окнах дома, так красиво стоявшего на холме. Если бы она была немецким полковником, тоже выбрала бы этот дом. Возможно, Кристиан сейчас стоит у окна и ломает голову, что на неё нашло.

Что бы это ни было, теперь прошло. Ей даже стало немного смешно. Она попробовала тихонько рассмеяться сама для себя.

Да, смех звучал как обычно.

Она встала и пошла. Уже представляла, как звонит в дверь, Кристиан открывает. Он тоже смеётся. Тем своим добрым смехом. И одновременно раскрывает объятия. Она заберётся в них. А потом они будут сидеть в тёплой гостиной и спокойно всё обсудят, расставят по местам.

С попкорном и тёртым козьим сыром.

Отправить