Александра повернулась к окну, чтобы дать глазам отдохнуть от экрана. Было всего половина третьего, но на Ring 3, проходившей прямо под её кабинетом в Риксхоспиталете, уже возникла пробка. Её испанский бойфренд решил, что она шутит, когда впервые увидел этот час пик и услышал объяснение: машины едут не домой на сиесту, а возвращаются после рабочего дня.

Сама Александра так и не привыкла одновременно наслаждаться жизнью и жаловаться на неё, как делали норвежцы. Она не назвала бы причиной собственную высокую трудовую мораль: дело было не в морали, а в смеси честолюбия и страха лишиться всего, как случилось с её семьёй в Румынии. Munceste mai mult! — «Работай больше!» — так бабушка отвечала на большинство жизненных вопросов.

Она снова повернулась к экрану.

В дверь постучали. В этом была главная перемена после повышения: раньше входили без стука.

— Да!

Сильвия открыла дверь. Увидев в проёме энергичную темнокожую девушку, Александра машинально представила, как белоснежные местные едут домой, пока импортированная рабочая сила с более высоким содержанием меланина продолжает вращать колёса общества.

— Мы получили профили ДНК со съёмочной площадки, — сказала Сильвия и помахала стопкой листов.

— Отлично! Есть совпадения с реестром судимостей или с ДНК с мест преступлений?

— Нет, ни одного.

Александра слегка разочаровалась. Она надеялась помочь Харри и Катрине построить прочное дело против Брандта, хотя они, вероятно, найдут другие доказательства.

— Спасибо, Сильвия. Положи отчёт сюда, я сообщу.

— Я хотела сказать, что обнаружила частичное совпадение с другим профилем.

— Частичное в смысле…?

— Да, близкое родство. Хотя в документах такая связь не указана. Я подумала, что это может быть важно.

— Понимаю. Так какие двое…?

— Трое. Их трое.

— Чёрт возьми!

 

Харри крепче сжал маленькую детскую ладонь и сильнее оттолкнулся коньком. Герт завизжал от восторга. К удивлению Харри, ощущение коньков, знакомое с детства, вернулось очень быстро. Они сделали три круга, Герт ехал на буксире. Проезжая мимо своей скамейки, Харри увидел, как в сумке, в которой они принесли коньки, что-то засветилось.

— Нет, не останавливайся! — заныл Герт.

— Может, мама звонит. Потом ещё покатаемся.

Харри затормозил перед скамьёй, одновременно подхватив Герта, который сам затормозить не успел. Поднял его и сел, усадив к себе на колени.

— Разве не изящно? — спросил Харри и достал телефон.

— Нет! — ответил Герт, надув губы.

— Это не мама, а другая очень милая девушка.

— Я! — сказал Герт, уже забыв про обиду, и потянулся к телефону.

— Привет, — сказал Харри. — Тут один парень хочет поздороваться.

Он поднёс телефон к Герту.

— Пливет! Меня зовут Гет. А тебя?

— Привет, Гет. Я Александра.

— Ты класивая?

— Спроси Харри.

— Дядя Халли, она класивая?

— Я уже сказал, что да.

— Он говолит, ты класивая. Ты умеешь кататься на коньках?

— Немного. А ты?

— Да.

— А дядя Харри?

— Он очень холошо катается. Лучше всех на… на…

— На свете, может быть?

Герт сморщил нос.

— Не-е-ет. Или… может быть.

Харри приложил телефон к уху.

— Говори со мной.

— Ты занят, поэтому быстро. Профили ДНК не дают ответов, которые ты, вероятно, ищешь, но показывают, что трое из них — родственники.

— Киноиндустрия считается семейным бизнесом, так что неудивительно.

— Возможно. Но что скажешь, если одна из жертв и убийца — родители человека со съёмочной площадки?

Харри молчал.

— Да, я обещала быстро. Кида Ширер — дочь Роберта Брандта и Фелисии Хение.

Кида, — подумал Харри. Рыжеволосая женщина на площадке. Этого он не предвидел. Или предвидел? В памяти что-то всплыло и снова исчезло, спрятанное так глубоко, что ему пришлось закрыть глаза, прежде чем он это нашёл.

Дёргающаяся бровь.

 

— Спасибо, — сказал Харри, принял два билета, которые ему просунули под стеклом кассы, и один протянул Хильде Витт.

Он читал, что шестьдесят процентов билетов в кино в Осло теперь покупают в сети и некоторые кинотеатры думают вовсе закрыть кассы, но пока оставляют их главным образом ради пожилых. Это заставило Харри задуматься: не относится ли теперь и он, покупающий билет в кассе, к старикам — тем, с кем пока считаются, ожидая, когда они вымрут.

— Но вы ведь допросите Ширер? — спросила Витт, пока они шли к залу.

— Да, завтра на съёмочной площадке.

— Почему не в Управлении полиции?

— Обычно мы бы настояли, но она поставила условие: допрос между дублями на Яре.

— Условие? Разве свидетели могут ставить условия? Они обязаны явиться.

— Не если состоят в близком родстве с подозреваемым. Она могла вообще отказаться от показаний, поэтому берём что дают.

Как крабы, они боком пробрались по почти заполненному ряду и сели как раз в начале фильма.

— Обычно я не люблю ужасы, — сказала Витт через час пятьдесят пять минут, когда они вместе с толпой выходили из зала.

— А этот понравился?

— Да. В нём была некоторая психологическая глубина. И снят прекрасно. Понимаю, почему здесь столько кинематографистов.

— Здесь были кинематографисты?

— У тебя были глаза только для меня?

Харри улыбнулся.

— Так что ты можешь рассказать о месмеризме? Это всего лишь псевдонаучный vrøvl — чепуха?

— Vrøvl! Вот уж нижненемецкое словечко — давно его не слышала. Кстати, месмеризм тоже немецкого происхождения. Месмер был немецким врачом начала девятнадцатого века. Он считал, что вокруг нас существует невидимый животный магнетизм, влияющий на всё, что мы делаем. Те, кто знает секреты, могут направлять энергию этого магнетизма с помощью ритуалов — например, простых движений рук.

— Как в фильме: кто-то рисует крест в воздухе перед человеком — и раз! — тот убивает указанную жертву?

— Именно это, конечно, чепуха. Но существуют техники гипноза, с помощью которых можно заставить человека делать то, что ты хочешь.

— Я читал, что под гипнозом человек не сделает того, чего на самом деле не хочет.

— Верно, но вопрос в том, что понимать под «на самом деле». На самом деле нам хочется довольно многого — того, в чём мы не признаёмся даже себе. Разве нет?

Она слегка толкнула его.

— М-м. Значит, нельзя исключить, что Роберт Брандт был загипнотизирован?

Она сморщила нос.

— Сомневаюсь, что человека можно загипнотизировать так, чтобы он покончил с собой.

— Если только он на самом деле этого не хочет?

— Возможно, — сказала Витт, взяла Харри за руку и потянула в сторону, пропуская других зрителей. — Я не убеждена, но, пожалуй, об этом стоит подумать.

— Хорошо, — сказал Харри, глядя вслед спине в сером пальто, исчезавшей в толпе на тротуаре. — Подумаем до завтра. Спокойной ночи, моя машина здесь неподалёку.

— Хорошо. Вот.

Она протянула ему билет.

Он непонимающе посмотрел.

— Полагаю, Катрине возместит расходы, — сказала она.

— На кино?

— Это же работа. Я бы с радостью списала билет на расходы. Уверена, кинематографисты, которые здесь были, тоже так сделают.

Харри что-то почувствовал. Волосы на затылке. Они поднялись дыбом.

— Думаешь?

— Мы, внештатники, должны списывать всё, что можно.

— М-м. Спокойной ночи. Созвонимся.

 

Я шёл прямо за ними, достаточно близко, чтобы услышать, как она говорит, что фильм ей понравился. Машинально представил, будто вышел с показа собственной картины, будто я — безымянный человек в толпе, который незаметно прислушивается к отзывам о своём произведении. Впитывал, как сильно они его любят. Или ненавидят. Это тоже приемлемо. Если мне удастся заставить их что-то почувствовать, я добьюсь успеха. Полицейский остановился, и я едва на него не налетел. Пришлось пройти мимо, поэтому остатка разговора я не услышал. Жаль.

Как бы там ни было, повторный просмотр меня вдохновил. Искусство всегда возникает как продолжение искусства, как беседа прошлого с настоящим. Реальность переоценена; только вымысел способен создать прекрасное и облегчить боль, которую всем нам причиняет эта проклятая реальность. Но, разумеется, зло изгоняется злом; лишь катарсис трагедии может очистить нас, чтобы мы вышли в мир с невинностью новорождённого. Последние сцены ещё предстоит разработать, а потом вы увидите целое во всём его фантастическом ужасе. Я стою в переулке и смотрю, как она проходит по улице впереди. Теперь она одна. Я выхожу следом.

Отправить