Дежурный вынес стулья из зала для прессы, и журналисты теперь стояли там как сельди в бочке.

Доклад Катрине был кратким, но исчерпывающим. Поскольку преступник был мёртв и, следовательно, опасности уничтожения доказательств не существовало, не было и причин скрывать подробности, как сделали бы при иных обстоятельствах.

По согласованию с начальником полиции она также обнародовала имя преступника. Когда Кедзерски разрешил задавать вопросы, перед трибуной взметнулся лес рук. Первой была Мона Даа, пожелавшая узнать, откуда у полиции уверенность, что Роберт Брандт совершил и остальные три убийства.

— Мы этого не знаем, — сказала Катрине. — Но именно из этой гипотезы мы исходим.

— Если не знаете, зачем тогда обнародовали имя подозреваемого?

Катрине подавила зевок и произнесла стандартную формулировку:

— Мы решили сделать это, чтобы снять подозрения с других людей из окружения жертв.

— Вопрос не вам, а Харри Холе.

Мона Даа, а вслед за ней и остальные журналисты повернулись туда, где Харри стоял, прислонившись к стене.

— Что вы чувствуете теперь, когда дело раскрыто, Холе?

Вместо того чтобы выпрямиться, Харри сполз по стене ещё на несколько сантиметров.

— Ну…

— Громче! — крикнул кто-то.

Харри откашлялся.

— Не мы раскрыли это дело — оно раскрылось само. А то, что нам не удалось остановить убийцу прежде, чем погибли четыре человека, лично у меня вызывает лишь разочарование оттого, что мы не справились.

На несколько секунд воцарилась полная тишина.

— Это критика руководства? — спросил чей-то голос.

— Это критика меня, — сказал Харри, посмотрел на завибрировавший телефон и оттолкнулся от стены. — А теперь мне нужно закурить, и это тоже критика меня.

Он вышел под смех и новые вопросы, посыпавшиеся на Катрине. По пути через вестибюль принял видеозвонок.

— Привет!

— Нет, — сказала Александра, сердито глядя на него с экрана. — Мне нужен другой.

Харри улыбнулся.

— Говори со мной, — сказал он, толкнул дверь и вышел в вечернюю темноту.

— Спасибо! Не знаю, имеет ли это значение, но, когда я снимала с трупа перчатки, обнаружила вот что.

Она повернула камеру к стальному столу, на котором лежал обнажённый Роберт Брандт, и навела её на его правую руку. На каждой костяшке от мизинца до указательного пальца была написана буква.

— Татуировка? — спросил Харри.

— Нет. Похоже, написано фломастером. Почти не выцвело, так что, думаю, это сделали сегодня. Как по-твоему, что это значит?

— L-O-V-E. Любовь.

— Умник. Сейчас покажу другую руку.

— Дай угадаю. Там H-A-T-E.

— Откуда ты знал?

— Из фильма. «Ночь охотника». Классика.

— Но что это значит? Зачем он написал эти слова на руках?

— Только то, что он до самого конца следовал своему проекту. В фильме убийцу — проповедника с такими же татуировками — в конце вешают. Все убийства в этом деле воспроизводят сцены из фильмов о серийных убийцах.

— Правда? А второй, которого привезли с перерезанным горлом, — из какого фильма?

— С этим сложнее. Я отправил фотографии Эйстейну, но он пока не ответил. Возможно, тоже ничего не нашёл. Что-нибудь ещё?

— Нет. Разве что тебе будет интересно: у Брандта был пигментный ретинит. Вероятно, поэтому он носил тёмные очки.

— Что-то с глазами?

— Наследственное заболевание сетчатки, вызывающее светобоязнь.

— Понятно. Спасибо, Александра.

— Кстати, теперь, когда дело раскрыто, все эти профили ДНК вам, возможно, уже не нужны?

— Их много?

— Много? Братт потребовала взять образцы у всех со съёмочной площадки военного фильма. А у нас, между прочим, хватает и другой работы.

— Катрине начальник, вот с ней и разбирайся.

— Хорошо, мне пора бежать.

— Беги.

— Только ещё раз.

Харри вдохнул и понизил голос, насколько смог.

— Говори со мной.

— Кажется, я совсем чуть-чуть кончила. Пока.

Харри стоял между сугробами на лужайке и тщетно пытался прикурить, когда из здания вышла Хильде Витт и огляделась.

— Вот ты где, — сказала она, подошла и выхватила у него белую зажигалку. — Что у тебя с этими штуками?

— То же, что с женщинами, — ответил Харри. — Не умею их зажигать.

— Фу. — Она поморщилась. — Где ты это взял?

— У Эйстейна. Одна из его лучших шуток.

— На него вину сваливаешь?

Она поднесла зажигалку.

— Всегда, — сказал Харри, затянулся так, что затрещала сигаретная бумага, и поднял тлеющую сигарету. — Спасибо.

— Я хотела тебя найти и сказать, что выполнила свою часть сделки. Значит, между нами всё в порядке?

— Да. Как воспринял Олег?

— Что сказать? Смесь шока, острой боли от разбитого сердца и… чего-то ещё. Возможно, облегчения.

— М-м. Облегчения?

— Как когда наконец заканчивается то, чего ты наполовину ждал и всё это время боялся. Облегчение на эшафоте, когда можно наконец оставить надежду. Понимаешь?

— Ещё бы. — Харри глубоко затянулся. — И какой предлог ты придумала?

— Сказала, что всё обдумала и больше не хочу. Просто и ясно. Впрочем, это даже не предлог, а примерно то, что я сказала бы, когда пришло бы время. То есть когда отношения изжили бы себя.

— Твоё холодное сердце почти внушает уважение.

— Спасибо, ты мне тоже нравишься, мерзавец. Ладно, хватит об этом. Я заметила: ты согласился с Братт и остальными, что все убийства совершил Брандт. Насколько ты уверен?

Харри посмотрел на неё с лёгким изумлением. Она говорила серьёзно. Действительно считала: хватит об этом. Всё уже осталось позади.

— На девяносто процентов, — ответил он.

Она улыбнулась.

— Немало. Почему ты так уверен?

Харри пожал плечами.

— Теоретически некоторые убийства могли быть делом подражателей. После преступления, получившего широкую огласку, такое случается: идея воспроизводить убийства из фильмов может вдохновить других безумцев. Но совпадений слишком много. И ещё сам стиль.

— Стиль?

— Не знаю, как объяснить. Я и сам не могу точно определить. Даже если убийца меняет способ действия, остаётся нечто узнаваемое. Ты узнаешь соло Кита Ричардса, даже если посадить его в новую группу, дать другую гитару и велеть сыграть «У Мэри был барашек». За всем этим всё равно проступает человек. И я на девяносто процентов уверен, что за всеми четырьмя убийствами стоит один человек. А ты?

— Я тоже думаю, что Брандт. Но уверена меньше. Пара деталей вызывает вопросы.

— Каких?

— Мы знаем, что Брандт перфекционист. Тогда почему он повесился, а не перерезал себе горло? Именно так поступает убийца в «Подглядывающем».

— М-м. Возможно, он отождествлял себя с главным героем «Ночи охотника».

— Я не видела.

— Пятидесятые годы. Роберт Митчем играет странствующего проповедника, серийного убийцу, которого в конце ловят и вешают. Судмедэксперт только что позвонила и рассказала, что на руках Брандта был тональный грим. Под ним нашли надписи LOVE и HATE на костяшках — как татуировки Митчема в том фильме.

— Интересно. Конечно, это может быть объяснением…

— Я слышу «но»?

Витт посмотрела в темноту, через парк — на стены старой тюрьмы Ботсфенгселе.

— Ты знал, что в нескольких сотнях метров отсюда, на Гальгебергете, когда-то постоянно стояла виселица? На самом виду — для устрашения и предостережения. Когда кого-то вешали, публичное унижение, разумеется, было частью наказания. Насколько я помню, признаков морального мазохизма у Брандта мы не видели.

— Чувство вины и потребность наказать себя.

— Именно. Тогда зачем устраивать для себя грандиозный финал, воспроизводя сцену, в которой герой унижен? Это не вяжется с убийцей, которого мы видели в остальных преступлениях. Тот хотел демонстрировать власть и контроль.

— М-м. Самого повешения в фильме тоже не показывают, о нём лишь говорят. Так что да, несколько странный выбор для кульминации. Но не слишком ли усердно мы пытаемся понять, почему безумцы действуют нерационально и непоследовательно? При том что и никто из нас, остальных, особой последовательностью не отличается.

Она покосилась на него.

— Ты сейчас обо мне?

— Кажется, я сказал «о нас». Мне пора возвращаться.

Харри затушил сигарету о кусок льда в сугробе.

— Позвони, если заметишь ещё что-нибудь странное. И спасибо, что… не позволила дому сгореть.

Харри сидел в кабинете и читал один из отчётов, когда Катрине заглянула в дверь.

— Две вещи, — сказала она. — Сири и Малик поговорили с оператором военного фильма, у него странное прозвище…

— Черно.

— Да. Он утверждает, что убийство Хаугена должны были снять цифровой камерой. Если бы снимали камерой с настоящей плёнкой… как она называлась?

— «Aaton Minima».

— Да. Тогда плёнку пришлось бы проявлять там, где есть тёмная комната и необходимые химикаты, причём одна только проявка заняла бы несколько часов. У Брандта ничего подобного нет, а с учётом промежутка между убийством и появлением ролика в сети он бы просто не успел. Но Черно осмотрел камеру и сказал, что по катушке видно: скорее всего, на плёнке что-то снято. На Яре есть закрытая фотолаборатория, там же хранится старое оборудование для проявки шестнадцатимиллиметровой плёнки. Катушку отправили монтажёру, у которого там студия и который умеет работать по старинке. Посмотрим, есть ли на ней что-нибудь.

— Понятно. Это были две вещи или одна?

— Одна. Вторая: Герт хочет завтра покататься с дядей Халли на коньках.

— Я согласен.

— Именно на коньках.

— Ох. Возможно, в подвале у меня лежит пара старых хоккейных коньков. Проверю.

— Ты играл в хоккей?

— Играл. Плохо. Надеюсь, на него не упаду.

Она скрестила руки.

— Ты выглядишь довольным. Или… повеселевшим.

— Ну, хорошо, что по улицам Осло больше не бегает кровожадный массовый убийца.

— Раскрытые дела никогда тебя не радовали, Харри. Наоборот, ты впадал в депрессию. Так отчего ты теперь такой… менее мрачный?

— Оттого, что сейчас темно, но становится светлее.

Катрине показала ему язык.

— Я пошла.

— Ещё одна вещь, — сказал Харри, указывая на экран. — Здесь написано, что нас известили письмом с адреса Брандта на мой старый адрес. В письме было: «Убийство на Лунскоттвейен, 43». У меня больше нет доступа к той почте, но слово приведено точно?

— Думаю. А что?

— Брандт не говорит mord, он говорит drap. У него был друг в полиции — наверное, тот его и научил.

Катрине переместила вес с одной ноги на другую.

— Понимаю, ты уже взял на себя роль адвоката дьявола.

— Возможно, это единственный адвокат, который нужен настолько очевидному делу.

— Я, разумеется, не возражаю, но не заходи слишком далеко. Понятно, что командная работа не твоя сильная сторона, однако и мешать коллегам работать не следует. Принял?

— Принял.

Катрине пожелала спокойной ночи, а Харри вернулся к отчётам. Обыск дома и компьютера Брандта пока не обнаружил ничего, связанного с убийствами. Снимки экрана с перепиской за последний месяц показывали входящие письма с темами «CALL SHEET», «HOD-MEETING» и «LINK TO DAILIES». В исходящих значилось «SHOOTING SCRIPT EDITS». Единственная переписка в обе стороны велась с бухгалтерской фирмой «Скамместен», которая напоминала прислать недостающие чеки для отчёта о расходах за прошлый год.

Харри зевнул.

Зазвонил телефон. Эйстейн.

— «Исцеление».

— Группа?

— Фильм, болван.

— Не видел.

Эйстейн вздохнул.

— Ладно, ты такой не один. В видеопрокате Янсена была одна кассета. За всё время её брали раза три. Когда в последний раз не вернули, Янсен даже не стал напоминать — только обрадовался, что она больше не занимает место на полке.

— Рассказывай.

— Япония, ранний J-хоррор, конец девяностых. Немного артхауса, но, по-моему, жемчужина. О гипнозе, который заставляет людей убивать без всякого мотива, а потом ничего не помнить. Они вырезают икс на шее жертв — точно как на присланных тобой снимках мужчины в снегу. И первый труп в «Исцелении» лежит среди деревьев, как ваш. Это самая эффектная сцена фильма, та, которую все помнят.

— М-м. Посмотрю, удастся ли найти его в сети.

— А самое странное: на этой неделе в «Веге» фестиваль J-хоррора, и завтра показывают «Исцеление».

— Да, странное совпадение.

— Или нет.

— Или нет. Думаю, схожу на сеанс. Пойдёшь?

— С удовольствием, но завтра весь день за рулём. Сходи с какой-нибудь женщиной. Пора бы уже, не находишь?

— Не думаю.

— Давно у тебя никого не было?

— Спасибо за заботу, приятель. И за подсказку насчёт фильма.

Они закончили разговор. Харри открыл сайт кинотеатра «Вега» и позвонил Олегу.

— Пойдёшь завтра в семь в кино?

— Спасибо, но я собирался приготовить ужин для домашних.

Харри попытался понять, радостно ли звучал голос Олега.

— Хорошо. Передавай привет.

Харри отложил телефон, нашёл в интернете описание фильма на сайте «Веги» и прочитал его под афишей, больше похожей на рекламу артхаусного кино, чем фильма ужасов:

«Исцеление» исследует, как месмеризм может управлять подсознанием и распространяться, подобно вирусу зла и насилия.

Он ввёл в строку поиска слово «месмеризм».

Месмеризм — предшественник современного гипноза, применяемого в психологии и медицине.

Харри поднял телефон. Снова отметил, что она отвечает после третьего гудка, и задумался, не стало ли это у неё навязчивой привычкой.

— Соскучился? — весело спросила Витт, но он услышал то же, что и в голосе Олега: человека, который пытается за волосы вытащить собственное настроение вверх.

— Что ты знаешь о месмеризме? — спросил он.

— Кое-что. Даже немало.

— Пойдёшь завтра со мной в кино?

Отправить