Четверг, 1 марта 2007 года

Пернилла со вздохом включила прикроватную лампу и увидела, что уже час ночи. Хорошо хоть завтра не на работу: к новым обязанностям она приступала только в понедельник. Но Пернилла устала. Почему же не удаётся уснуть?

Она босиком прошла в ванную квартиры, оставшейся ей после развода. Томас сохранил за собой дом на Харё — перестроенный амбар на земле его родителей.

Решение было совершенно логичным и одновременно разрывающим сердце.

Сразу после разрыва Пернилла уехала в Гётеборг, а квартиру сдала. Теперь было странно вернуться в дом, который они делили с Томасом.

Жилец превратил маленькую комнату, когда-то бывшую детской Эмили, в кабинет. Вместо пеленального столика теперь стояли письменный стол и узкий книжный шкаф.

Пернилла испытала облегчение. В квартире и без того оставалось слишком много напоминаний об их малышке, хотя первая, парализующая боль уже отступила. Теперь горе походило скорее на постоянную ноющую боль — тупую, не проходящую, но больше не определявшую каждый её шаг.

Она налила стакан воды и выпила залпом. В холодном свете на фоне кафельного пола её ступни казались белыми, с проступавшими под кожей венами. Живот давно снова стал плоским; лишь несколько едва заметных растяжек напоминали, что когда-то она носила ребёнка. Пернилла робко провела ладонью по коже.

Сможет ли моя утроба когда-нибудь снова дать приют новой жизни?

Как и Томас, она была высокой и стройной — метр семьдесят восемь босиком, — но рядом с его внушительной фигурой всегда чувствовала себя маленькой. На свадьбу Пернилла надела туфли на высоких каблуках, и фотографии получились прекрасными. Она выбрала простое белое платье, украсила волосы и букет ландышами. Томас был в светлом костюме и уже загорел, хотя стояла ранняя весна. Тогда он служил в морской полиции и много времени проводил на воздухе. Они танцевали всю ночь, и это был самый счастливый день в её жизни.

До рождения Эмили.

Пернилла снова наполнила стакан, на этот раз пила медленно, маленькими глотками, а затем поставила его на край раковины. Когда они с Томасом ещё были женаты, на этом месте всегда стояли две керамические кружки: её — белая, его — чёрная. Они купили их в маленькой лавке на Готланде, куда ездили в гости к друзьям. Пернилле нравилось видеть кружки рядом — словно пожилую супружескую пару. Перед тем как сдать квартиру, она убрала их, а теперь не знала куда.

После развода у неё не было настоящих отношений. Иногда Пернилла ходила на свидания, изредка уезжала домой с мужчиной, но никто по-настоящему её не интересовал. Всю энергию она отдавала новой работе, вежливо, но твёрдо отклоняя предложения коллег познакомить её с ночной жизнью Гётеборга, и постепенно научилась просыпаться по утрам без слёз.

Самоотдача и долгие рабочие часы принесли плоды. Ей доверили нескольких крупных клиентов, а однажды, почти ровно через два года после отъезда из столицы, позвонили из ведущего стокгольмского рекламного агентства и предложили интересную должность с более высокой зарплатой. Пернилла поняла: пора возвращаться домой.

И вот она здесь.

Она и сама толком не могла объяснить, почему связалась с Томасом, но знала, что скучает по нему, что рядом с ним вновь становится целой. Развод с Томасом был самым трудным решением в её жизни.

Она влюбилась с первого взгляда и любила его с такой силой, что порой сама пугалась.

И всё же наняла адвоката и скрупулёзно выяснила, что именно требуется для расторжения брака. Юридические подробности обсуждала так же методично, словно вела очередной проект в офисе.

Другого выхода не существовало.

После смерти Эмили изменилось всё. Первые дни и недели Пернилла почти не помнила. Она жила в тумане вины и страшных кошмаров, где снова и снова просыпалась вовремя и спасала дочь.

Томас почти всё время проводил в участке. В те редкие часы, когда бывал дома, смотрел на неё глазами, полными обвинения. Он ни разу ничего не сказал, но Пернилла знала: Томас винит её в том, что она спала в ночь, когда Эмили перестала дышать.

Проснись она вовремя — и Эмили, возможно, всё ещё была бы с ними. Следи Пернилла за дочерью как следует — трагедии можно было бы избежать. Томас был убеждён, что кто-то непременно должен отвечать за смерть Эмили. Его представления о добре и зле были предельно чёткими; причинно-следственные связи он воспринимал как полицейский. Всегда находился тот, с кого можно спросить.

И если не Пернилла виновата, то кто?

Долг матери — присматривать за ребёнком. Пернилла кормила Эмили грудью и каждую ночь хотя бы раз вставала на плач. Но в ту ночь дочь не заплакала, и Пернилла проспала до утра, измученная бесконечными ночами с коликами.

Утром было уже поздно.

Сотни раз Пернилла спрашивала себя, почему не проснулась, почему не почувствовала неладное. Снова и снова упрекала себя за то, что спала, пока лёгкие дочери переставали работать, а маленькое тельце остывало.

Даже обвинение Томаса не могло быть страшнее её собственных мыслей.

Он перестал с ней разговаривать, перестал прикасаться. Из ночи в ночь задерживался на работе так долго, что Пернилла уже спала к его возвращению. По выходным брал дополнительные смены или до изнеможения тренировался в спортзале.

Их отношения всегда были очень телесными: им нравились тела друг друга, нравилась близость, которую давал брак. Даже на последних месяцах беременности они продолжали заниматься любовью — мягче и осторожнее, чем раньше. Когда всё это исчезло, Пернилла поняла: их брак окончен. Так жить она не могла, а исправить ничего не умела. Оставаться вместе было хуже, чем жить одной.

Собственная решительность её удивила. Меньше чем за месяц Пернилла оформила все необходимые бумаги и нашла работу в Гётеборге. Когда она сказала Томасу, что хочет развестись, тот не возразил — просто принял случившееся и пошёл с ней к адвокату. Не спорил и с предложенным разделом имущества; казалось, едва замечал, что подписывает.

Самый тяжёлый момент наступил потом, у адвокатской конторы. Тогда она видела Томаса в последний раз. Боль была почти невыносимой, и Пернилле потребовалось всё самообладание.

Он был любовью всей её жизни. Она не представляла, как пережить потерю и Эмили, и Томаса.

Хотелось броситься ему на шею и больше никогда не отпускать.

Сказать, что она хочет попробовать снова, умолять, если понадобится, хотя Пернилла знала: всё бесполезно.

Было слишком поздно.

Для всего — слишком поздно.

Томас стоял скованный и отчуждённый, ледяной незнакомец, и в последнюю минуту она почти не осмелилась ничего сказать.

Лишь протянула руку, словно вежливо прощалась со случайным знакомым.

Он посмотрел с ужасом: даже этот маленький жест оказался слишком большим.

Хорошо, что я не попыталась его обнять, — подумала Пернилла, но холодность Томаса рассекла её, как ножом, и пришлось изо всех сил сдерживать слёзы.

Выражение его лица ещё очень долго не выходило у неё из памяти.

Пернилла выключила свет в ванной и вернулась в пустую спальню.

Отправить