Томас разглядывал чёрный металлический телефон, проводя пальцами по кнопкам. Он не переставал думать о Пернилле. Уже давно ему не было так легко и радостно, как за тем ужином.

Одно нажатие — и на экране появился её номер. Короткое сообщение ведь никому не повредит?

«Спасибо за прекрасный ужин. Было чудесно снова тебя увидеть».

Он уже собирался нажать «Отправить», но заколебался. «Чудесно» — пожалуй, чересчур. Томас стёр слово и написал «очень приятно». Нет, звучит сухо и официально. Он снова удалил и написал, что был «очень рад» её увидеть.

Но уверенности всё равно не было. А вдруг она неправильно поймёт? Ведь именно Пернилла потребовала развода. Один совместный ужин ещё не означает, что она хочет вернуть его в свою жизнь. Уже само её решение связаться с ним было неожиданно великодушным, учитывая, как он обвинял её в смерти Эмили.

А неудачно сформулированное сообщение — довольно жалкий ответ на такое великодушие.

Томас потопал ногами, пытаясь решиться. Один ужин в память о прошлом — не повод терять голову. Конечно, Пернилла сказала, что хотела бы увидеться снова, но действительно ли она это имела в виду? Или просто вежливо попрощалась — так, как люди говорят не задумываясь?

В последний раз взглянув на дисплей, где всё ещё светился номер Перниллы, Томас убрал телефон в карман.

Он почти дошёл до дома Русенов, а потом собирался к Норе.

 

Дыхание вырывалось изо рта Норы ледяными облачками. Дом Бранд утопал в снегу, и от калитки до входной двери пришлось пробираться с трудом. На ступенях лежал слой толщиной в несколько сантиметров, сапоги глубоко проваливались. К счастью, Нора принесла с собой метлу; расчистила лестницу и повернула ключ.

Как всегда, едва открыв дверь и переступив порог, она ощутила прилив счастья — несмотря на все печальные события, связанные с этим местом. Странно, что дом может так много значить, но Нора приходила сюда с раннего детства и любила входить в прекрасные комнаты с высокими потолками и окнами из свинцового стекла.

Люстра и напольные часы в столовой встретили её привычным видом. Нора на мгновение остановилась, любуясь великолепным пейзажем. Даже под пасмурным небом можно было видеть всю бухту, по которой ветер гнал белые гребни.

В доме было всего на несколько градусов теплее, чем на улице, поэтому Нора не стала снимать пальто. Ради экономии она почти до минимума убавила отопление, но полностью отключить его не решилась. Если всё промёрзнет, старому дому это повредит.

Она медленно переходила из комнаты в комнату, проверяя, плотно ли закрыты окна и всё ли в порядке. Мышеловки оказались пустыми, и Нора с облегчением выдохнула. Очищать их всегда было обязанностью Хенрика. Она не считала себя слабонервной, но мысль о том, что придётся вынимать маленькое мёртвое тельце, вызывала дрожь.

Некоторое время Нора посидела в библиотеке, положив голову на маленькую вышитую подушку в кресле с высокой спинкой. Старые книги с затейливыми золотыми надписями на корешках заполняли стеллажи вдоль стен. Произведения Августа Стриндберга, бывавшего на Сандхамне, стояли рядом с книгами Вернера фон Хейденстама и Сельмы Лагерлёф.

Когда-нибудь надо их прочитать.

В уютной тишине напряжённые мышцы начали расслабляться. Нора вспомнила, как близка была к тому, чтобы уступить Хенрику, когда он настаивал на продаже дома. Ей до сих пор слышались любопытные голоса потенциальных покупателей — богатых шведов, живших в Швейцарии и собиравшихся уничтожить всё своими чудовищными планами ремонта.

Теперь здесь царил покой, словно дом отдыхал, ожидая, когда новая семья снова наполнит его жизнью. Спокойствие, заключённое в стенах, утешало её.

Скоро придёт время сделать этот дом своим.

Нора оглядела комнату. Мороз разрисовал окна красивыми цветочными узорами, будто кто-то терпеливо наносил тончайшей кистью маленькие белые штрихи.

Её внезапно охватила сильная тоска по тёте Сигне. Как же хотелось, чтобы соседка всё ещё была жива. Сигне умела слушать и сразу поняла бы, что чувствует Нора.

«Милое дитя, ты не виновата в этой истории с Хенриком! — сказала бы она. — Сейчас нужно думать о себе и мальчиках. Ты такая рассудительная и умная — непременно справишься!»

Потом поставила бы на стол тарелку домашних малиновых булочек и заварила чай. Они сели бы на веранде и обсудили, как Норе поступить в этой трудной ситуации.

И Норе стало бы гораздо легче.

Со вздохом она поднялась из потёртого кресла. Ей и правда ужасно не хватало любимой «почётной бабушки». Собственная мать, Сюзанна, всегда слишком тревожилась, и Норе было трудно ей довериться. Обычно всё заканчивалось тем, что она сама утешала Сюзанну, а не наоборот. Сейчас на это не было сил.

Она неосторожно взмахнула рукой и задела пресс-папье на письменном столе. Тяжёлый предмет рухнул на пол, подняв облачко пыли. Нора подняла его и поняла, что весь дом давно пора как следует убрать: осенью у неё не было ни времени, ни сил. Она провела пальцем по столешнице, оставив в пыли чистую дорожку. Красивый стол был сделан из вишнёвого дерева и украшен латунной фурнитурой, потемневшей за долгие годы в сыром климате. Он напоминал, что здесь жили и родители Сигне, и её дед с бабушкой по отцовской линии.

Повинуясь внезапному порыву, Нора открыла верхний ящик. Ручки и клочки бумаги лежали вперемешку. Среди них обнаружилось гусиное перо, которым, возможно, очень давно писали. Нора отложила его, чтобы принести Симону.

В следующем ящике царил такой же беспорядок, зато нижний — вдвое глубже — оказался другим. В нём стояла старая коробка из-под обуви, перевязанная красной шёлковой лентой.

Любопытство Норы разгорелось.

Она достала коробку и осторожно развязала ленту. Под крышкой лежала аккуратная стопка тетрадей. Нора с предвкушением взяла верхнюю.

«Эта книга принадлежит Каролине Бранд», — значилось вверху первой страницы детским, чуть витиеватым почерком.

Нора задумалась. Каролина Бранд, должно быть, приходилась Сигне тётей по отцу. Если память не подводила, она родилась в начале Первой мировой войны, а значит, когда вела этот дневник, ей было лет двенадцать-тринадцать.

Нора села и начала перелистывать страницы. Чернила выцвели, но текст по-прежнему легко читался, а язык оказался не таким старомодным, как она ожидала.

Каролина делала записи раз в несколько дней.

10 июня 1927 года

После ужина я пойду с моей любимой мамочкой на рукодельные посиделки в «Миссионерский дом». Не могу дождаться.

Когда в воскресной школе нас проверяли по катехизису, я знала ответы на многие вопросы. Мама обрадовалась и похвалила меня, когда мы вернулись домой. Бедный Торвальд отвечал неправильно, и его отец страшно рассердился.

Мне так его жалко. Он весь покраснел и почти не мог выговорить ни слова. Думаю, он очень застенчивый, но мудрый и умный — это видно по глазам.

14 июня 1927 года

Сегодня после обеда я играла с Миссан. Она наверняка самая милая кошка на острове и такая умная — понимает каждое моё слово. Потом улеглась у меня на коленях и мурлыкала.

20 июня 1927 года

Завтра канун Мидсоммара. Я так его жду! Гости приедут отовсюду — с Харё и Мёйи, а смотрители маяка с Грёншера наверняка тоже приплывут, как обычно. Утром мы отправимся на лодках к Кроксё собирать цветы и берёзовые ветки, чтобы украсить праздничный шест.

Ах, если бы мама позволила мне танцевать, как Андре. Она говорит, сначала мне должно исполниться тринадцать. Я очень-очень хочу, чтобы она разрешила. Это было бы чудесно!

Нора задрожала. Холод пробирал всё сильнее, пальцы ног начали неметь. Пора возвращаться в тёплый дом: скоро Томас и Маргит придут на кофе.

Она провела рукой по чёрной обложке тетради и улыбнулась. С тех пор как Каролина вела дневник, прошло восемьдесят лет, но её слова продолжали жить.

Нора встала, однако не смогла заставить себя вернуть коробку в ящик. В рассказе Каролины о давно минувших днях было что-то завораживающее.

На кухне она достала из-под мойки полиэтиленовый пакет. Может быть, повседневная жизнь Каролины отвлечёт её от собственных проблем и поможет сегодня уснуть в разумное время.

Отправить