Луиза невидящим взглядом смотрела на экран. Она по-прежнему сидела на диване в гостиной, поджав под себя ноги. Как только полицейские ушли, она вошла в чат, но так и не коснулась клавиш. Луиза колебалась. Стоит ли рассказать, о чём её спрашивали?

Она принялась грызть ноготь большого пальца правой руки. Может, следовало промолчать о Якобе? Тревожный комок в животе становился всё больше. Если он узнает, что она наговорила, то окончательно взбесится. Луиза видела такое не раз. Но когда Якоб не был в ярости, она понимала, почему Лина в него влюбилась. Он был потрясающе красив и считался одним из самых крутых парней на острове. К тому же великолепно ходил под парусом, и все девчонки за ним бегали.

Втайне Луиза немного завидовала, когда Лина сошлась с Якобом, хотя тот обращался с ней отвратительно — особенно в пьяном виде. Луиза не знала никого, кого алкоголь менял бы так разительно. Большинство её друзей становились шумными и глупыми, не более того. Если перебирали, то в конце концов засыпали или шли блевать. А Якоб делался агрессивным; мог сорваться из-за пустяка.

Ноготь был обкусан до мяса, кутикула слегка кровоточила.

Только бы Якоб не узнал, что это я всё выболтала полиции.

 

Когда Маргит постучала в дверь Эстерманов, ей открыли почти сразу. На пороге стояла полная женщина средних лет в свободных брюках и зелёном свитере. Седые волосы были туго зачёсаны назад. Она вопросительно посмотрела на Маргит, которая быстро представилась и спросила, можно ли войти.

— Конечно, — тихо ответила Ингрид Эстерман.

Она провела гостью в тесную гостиную, примыкавшую к прихожей. У стены стоял сосновый диван с коричневыми полосатыми подушками.

— Кофе? — спросила Ингрид, наполовину отвернув лицо.

Маргит обрадовалась. Приготовление кофе было привычным ритуалом, который обычно успокаивал людей, к которым ей приходилось приходить по долгу службы.

— Пожалуйста, если вас не затруднит.

Ингрид уже направлялась на кухню. По звуку льющейся жидкости Маргит поняла, что кофе сварен заранее. Она села на полосатый диван. Стены украшали репродукции в рамках и несколько акварелей с видами архипелага. Старомодный буфет из полированного красного дерева не сочетался с остальной мебелью. Сверху стояла большая фотография подростка. Похоже, школьный снимок — Маргит узнала типичный синий фон. Широкая улыбка и ожидание жизни в молодых глазах заставили её вздохнуть. Себастиану было всего семнадцать, когда он умер.

Какая бессмысленная потеря.

Она невольно подумала о собственных дочерях. В семье как раз шли нескончаемые споры о том, во сколько им возвращаться домой и как следует себя вести. За годы полицейской службы Маргит видела слишком много подростков в поистине плачевном состоянии. Ей доводилось развозить по домам одурманенных наркотиками детей, едва достигших возраста старших классов. Она прекрасно знала, что происходит на улицах Стокгольма и его пригородов, и строила семейные правила соответственно.

Маргит не представляла, как можно продолжать жить после потери ребёнка. Как люди это выдерживают? Наверное, сейчас те же вопросы задаёт себе и Марианна Русен.

Ингрид вернулась с подносом. Сев, она робко взглянула на Маргит, протянула ей чашку кофе и маленький молочник.

— Я хотела задать вам несколько вопросов в связи с Линой Русен, — начала Маргит. — Надеюсь, вы не против. Это ненадолго.

Ингрид кивнула.

— Насколько я понимаю, ваш сын был с ней знаком. — Маргит посмотрела на фотографию.

Ещё один кивок.

— Они общались?

— Оба летом работали в пекарне. Себастиан помогал на кухне, а Лина стояла за прилавком вместе с другими девушками.

— Себастиан когда-нибудь рассказывал о Лине что-нибудь особенное?

Ингрид ответила вопросом:

— Например?

— Не знаю. Мы просто пытаемся больше о ней узнать, — доброжелательно сказала Маргит. Она поднесла чашку к губам; кофе оказался довольно слабым. — Вы не догадываетесь, что могло случиться с Линой?

— Нет, боюсь, что нет.

Разговорить Ингрид Эстерман было нелегко. Возможно, Томас прав и не стоило ворошить старые воспоминания. И всё же Маргит решила попробовать ещё раз.

— Ваш сын много времени проводил в интернете? Состоял в каких-нибудь чат-группах?

Ингрид смутилась.

— Он таким особенно не увлекался.

— Это хорошо! — воскликнула Маргит. — В наши дни дети, кажется, целыми днями не отлипают от компьютеров.

Её собственные дочери часами сидели над ноутбуками, переписываясь с бесконечным потоком друзей, которых Маргит никогда не встречала и чьих имён даже не знала. Стоило ей приблизиться, как девочки немедленно захлопывали крышки.

— У него не было своего компьютера. Мы не могли себе позволить.

Маргит готова была прикусить язык.

Чёрт.

— Понимаю.

Она отпила ещё немного кофе, пытаясь придумать слова, которые исправили бы её бестактность.

— Ваш муж дома? — наконец спросила она.

— Нет.

— Он работает?

— Уже нет. После сокращений в Морской администрации несколько лет назад.

— Долго он там проработал?

— Всю жизнь. Но им пришлось экономить, как и всем остальным. — Ингрид горько улыбнулась. — И его просто вышвырнули в пятьдесят семь лет, после того как он всю трудовую жизнь прослужил государству. Столько говорят о возрождении сельских районов, а когда доходит до дела…

Она опустила глаза.

— Как он это перенёс?

— Плохо. Нам пришлось нелегко.

Ингрид отвернулась, словно ей было стыдно. Мышцы лица задрожали, и на мгновение Маргит показалось, что женщина расплачется. Однако та взяла себя в руки и смахнула со скатерти несколько крошек. Маргит ей сочувствовала: сначала муж потерял работу, потом погиб сын. Жизнь и правда была несправедлива.

— А чем занимаетесь вы? — мягко спросила она.

— Чем придётся. Помогала в детском саду, но сейчас он закрыт: на острове слишком мало детей. Потом работала уборщицей в «Сеглархотеллете», но после смерти Себастиана почти ничего не могу делать. Большую часть времени была на больничном, как и теперь.

— Он был вашим единственным ребёнком.

Ингрид кивнула, и её глаза потеплели.

— Больше детей у нас быть не могло. Когда родился Себастиан, мне было тридцать семь.

Значит, ей ещё нет и пятидесяти семи, — подумала Маргит. Выглядела Ингрид лет на десять старше.

— Роды были тяжёлыми, — продолжила она. — Он едва не умер: шёл ножками вперёд. То, что выжил, было чудом.

По её щеке скатилась слеза.

— А потом всё равно умер.

Маргит дала женщине несколько минут прийти в себя, затем предприняла последнюю попытку.

— Можно спросить, интересовались ли Себастиан и его друзья скандинавской мифологией или неоязычеством?

— Насколько я знаю, нет.

— Древними обрядами, жертвоприношениями — чем-нибудь таким?

Ингрид совершенно растерялась.

— Почему вы задаёте такие странные вопросы о моём сыне? — На её щеках выступили красные пятна.

Маргит неловко поёрзала. Разговор шёл совсем не так, как она надеялась; более того, сидевшая напротив женщина волновалась всё сильнее.

— Разве мало того, что он мёртв? Его ведь убила полиция! Почему вы не можете оставить нас в покое?

Маргит пропустила замечание мимо ушей.

— Я почти закончила, остался один вопрос. Ваш сын не общался с кем-нибудь по имени Якоб Сандгрен?

— Не думаю. Как он выглядит? Живёт на острове?

— Честно говоря, я не знаю, как он выглядит, — призналась Маргит. — Мы считаем, что постоянно он здесь не живёт.

Ингрид взглянула на фотографию сына. Страдание на её лице говорило само за себя, а руки беспокойно выворачивались на коленях, словно жили собственной жизнью.

Маргит встала.

— Спасибо, что уделили мне время. Больше не буду вас беспокоить.

— Ничего. Я всё равно никуда не хожу.

Безнадёжность этих слов не покидала Маргит, когда она снова вышла на холод.

Отправить