— Немедленно верни моих сыновей домой!

Хенрик кричал, ярость в голосе невозможно было не услышать. Устало Нора удалила голосовое сообщение и выключила мобильный.

Это был уже четвёртый звонок Хенрика с их приезда на остров. Увидев его номер на экране, она не отвечала: не хотела разговаривать и уж тем более видеть его. Нора понимала, что ради мальчиков придётся поддерживать какой-то контакт. Они были неразрывной связью с мужчиной, который скоро станет её бывшим мужем. Освободиться от него полностью не получится никогда.

Нора вздохнула. Она не думала о том, что сыновья могут так приковать её к Хенрику, но ведь и разводиться с ним не собиралась.

В понедельник, когда начнутся занятия, они вернутся в Сальтшёбаден, и тогда Нора займётся руинами своей жизни. Эта неделя — всё, что у неё есть, и ей отчаянно хотелось, чтобы ещё несколько дней её оставили в покое.

Она лежала на диване в синюю полоску, накрыв ноги пледом. Потрескивающий огонь делал гостиную тёплой и уютной.

Дверцы дровяной печи были слегка приоткрыты, и Нора видела мерцание пламени. В его непрерывном, вечно меняющемся танце было нечто гипнотическое.

Через некоторое время она поднялась и пошла на кухню налить ещё вина. Пить больше не следовало, но, если повезёт, последний бокал поможет заснуть в разумное время. Ещё одну бессонную ночь с мыслями, бесконечно ходящими по кругу, она не выдержит.

Накануне Нора лежала без сна до половины третьего. В голове звучали нескончаемые монологи — ослепительно язвительные нападки на Хенрика, в которых она выплёскивала накопившиеся за последние годы боль и горечь. В воображении кричала на него так, как никогда не позволяла себе во время брака. Легче от этого не становилось.

Когда утром Симон разбудил её мягким дыханием у щеки, глаза были словно засыпаны песком, всё тело болело.

Днём она отвела мальчиков в крытый бассейн «Сеглархотеллет» вместе с Фабианом и его семьёй. О предстоящем разводе Нора не сказала; только пробормотала, что Хенрик дежурит и должен оставаться в больнице. Объяснять было слишком больно.

Поход удался: дети часами играли в бассейне. Им было весело, и Нора утешала себя тем, что они, похоже, оправились от мучительных событий предыдущего дня. Дети быстро забывают, — говорила она себе. Слава богу.

Теперь Нора думала, как быстро они забудут жизнь с родителями, которые были вместе. Симону всего восемь; сохранит ли он в памяти время, когда мама и папа ещё любили друг друга, когда им четверым было хорошо как единой семье?

Адам почти не говорил о случившемся в лесу. Нора изо всех сил следовала совету Анни: не раздувать трагедию, вести себя обычно, быть рядом, если кто-то из мальчиков захочет поговорить.

Вести себя обычно.

Нора подавила истерический смешок. Всё её существо ощущалось открытой раной. Как притворяться, будто ничего не произошло, если каждое повседневное действие превращается в пытку? Она предпочла бы проспать следующие несколько месяцев, пока боль не ослабеет. Не замечать никого и ничего, просто забраться под одеяло.

И всё же Нору удивляла сила, найденная внутри. Каким-то образом она действовала настолько уверенно, что Адам и Симон даже не замечали неладного. Возможно, в этом и заключалась сущность материнского инстинкта: защищать детёнышей любой ценой.

Чувствует ли Хенрик то же самое? Она сомневалась.

Нора успешно сдержала слёзы и приготовила хороший ужин: чили кон карне, на десерт — шоколадное мороженое с карамельным соусом. Около девяти веки Симона начали слипаться, а ещё через полчаса Адам сам отправился спать.

Она снова благословила их способность засыпать и стряхивать неприятные переживания. Сон был удивительным лекарем.

Нора взглянула на настенные часы на кухне. Они висели здесь столько, сколько она себя помнила. Принадлежали бабушке: белый фарфор, тонко нарисованные синие цветы. Стрелки показывали без четверти двенадцать. По уличному термометру температура опустилась далеко ниже нуля. Такого холода в архипелаге давно не было.

Не включая свет, Нора проскользнула в кладовую за вином. Проходя мимо окна, выходившего на юг, она замерла. У фонаря, ровно на том же месте, что прошлой ночью, кто-то стоял и смотрел на дом Русенов.

Нора всматривалась в зимний пейзаж, но деталей различить не могла.

На незнакомце была толстая куртка с капюшоном, и, как в прошлый раз, невозможно понять, мужчина это или женщина. Несмотря на мороз, человек не шевелил ни единым мускулом — словно призрак, несущий над чем-то стражу. Руки глубоко засунуты в карманы.

Выйти и выяснить, что происходит, или позвонить Томасу? Вчерашний страх исчез. Норе даже стало немного стыдно, что она позволила себя напугать. Она взрослая женщина, не должна бояться крадущихся теней. К тому же не хотелось остаток ночи лежать без сна и волноваться; лучше узнать, кто там и какого чёрта наблюдает за домом погибшей девушки.

Нора решительно прошла в прихожую, надела ботинки, куртку, шапку и перчатки. При открывании двери сердце колотилось, но она проигнорировала тихий голос, шептавший, что это безумие. На разгадку тайны уйдёт всего минута.

В последний раз взглянув на лестницу к спальням, где спали мальчики, Нора вышла, заперла дверь и прошла за калитку. Воздух был настолько острым, что обжигал ноздри. Она попыталась дышать ртом, но это почти не помогло. От холода выступили слёзы, дрожь началась сразу.

Обычно знакомый и приветливый посёлок выглядел заброшенным. Крыши покрывал плотно слежавшийся снег, дома, выкрашенные фалунской красной краской, в ночи казались чёрными.

Нора невольно пожелала увидеть свет в окне соседа. Уличные фонари почти не помогали: стоило выйти за скудный круг сияния, и темнота смыкалась вокруг.

Она сделала несколько шагов и заколебалась. Не сошла ли с ума, отправившись одна? Может, следовало взять хоть какое-то оружие — молоток или хотя бы разводной ключ? Нора остановилась у забора, потом отбросила мысль. Возвращаться за чем-либо было слишком холодно. Она решительно направилась туда, где видела одинокую фигуру.

— Что вы делаете на улице в такое время?

Нора охнула и резко обернулась, вскинув руки для защиты.

— Всё хорошо, это только я! Не хотел вас напугать!

В нескольких шагах позади стоял Пелле Форсберг с испуганным выражением лица. Он был одет гораздо теплее Норы: толстая синяя куртка, чёрная шерстяная шапка.

— Простите, если напугал, — повторил он. — Правда не хотел. Просто решил убедиться, что с вами всё в порядке. Для одинокой прогулки такой холодной ночью время позднее.

Нора смущённо улыбнулась, пытаясь придумать ответ, который не прозвучит слишком странно. Правду — что она играет в детектива — рассказывать нельзя.

— Всё хорошо, вы просто застали меня врасплох. Я вышла немного подышать. — Она старалась говорить так, будто это совершенно естественно. — Могу спросить то же самое: не поздновато ли для вечерней прогулки?

Пелле Форсберг на секунду замешкался.

— Вы правы. Я иду домой. Был у Гранлундов — они живут в красном доме возле Флэскбергета.

Нора хорошо знала семью; их младшей дочери было столько же, сколько Симону.

— В общем, — продолжил Пелле, размахивая руками, чтобы согреться, — мне лучше двигаться дальше. Если, конечно, вы не пригласите меня на кофе, несмотря на поздний час?

— Думаю, нет. Я собираюсь ложиться. Как вы и сказали, уже поздно.

— Конечно. Тогда спокойной ночи. — Он поднял руку на прощание.

— Спокойной ночи.

Нора повернулась и быстро пошла домой. Нельзя было направиться к дому Русенов, пока Пелле за ней наблюдал. Внезапно вся затея показалась нелепой. О чём она вообще думала?

Вскоре Нора снова оказалась внутри. Не снимая ботинок, прошла прямо на кухню и выглянула в окно.

Одинокая фигура исчезла. Под фонарём возле дома Русенов никого не было.

Отправить