Томас толкнул дверь местного итальянского ресторана. Когда они с Перниллой были женаты, то часто встречались здесь за ужином. Она работала неподалёку в рекламном агентстве, и ресторан стал любимым местом в те дни, когда оба задерживались допоздна и никому не хотелось готовить.

Он сразу её заметил. Пернилла сидела в кабинке, откинувшись на обитую винно-красной кожей спинку, лицом ко входу, и изучала меню. Причёска была новой — гораздо короче прежней. Другой, более дерзкий образ.

Она также набрала вес, и это ей шло. В последние месяцы их совместной жизни Пернилла стала худой и измождённой, почти прозрачной. Теперь лицо повзрослело, обрело больше характера. Она уже не походила на беззаботную девушку, на которой он женился в церкви Вермдё солнечным июньским днём восемь лет назад, но оставалась такой же красивой.

В последний раз Томас видел её в кабинете адвоката, куда они пришли подписать окончательные бумаги. Он не возражал, когда Пернилла позаботилась, чтобы их брак, давно переставший существовать в действительности, завершился и юридически.

После смерти Эмили Томас блуждал как в тумане и редко приходил домой. Искал спасения в работе, брал любые дополнительные дежурства. Долгое время делал всё, чтобы избегать и собственных мыслей, и всё более тяжёлой атмосферы в квартире.

Адвокату хватило часа, чтобы расторгнуть их общую жизнь. Они почти не обменялись ни словом — просто выполняли указания и подписывали каждый положенный перед ними документ.

Но после встречи произошло нечто, с чем Томас долго не мог примириться. Они стояли в вестибюле, Пернилла смотрела на него устало. Вежливо улыбнулась одними губами, затем протянула руку на прощание.

Этот жест глубоко ранил. Перед ним была женщина, с которой он собирался прожить остаток дней. Женщина, которую клялся любить и беречь, которая родила ему долгожданного ребёнка. Пока они стояли как двое незнакомцев, перед глазами пронеслись их отношения. Тёплые летние ночи, когда они занимались любовью под открытым небом, утра совместных пробуждений на Харё, невыразимое счастье, когда между ними лежала малышка Эмили и довольно гулила.

Всё поплыло перед глазами, когда Пернилла открыла дверь вестибюля и вышла из его жизни.

Теперь она подняла взгляд от меню, увидела его в дверях и улыбнулась.

У Томаса потеплело внутри. Он не знал, как себя вести, но Пернилла сразу встала и обняла. Томас удивился, насколько легко ответил на объятие, как знакомо было держать её в руках. Словно они никогда не расставались. Даже запах остался прежним.

Она отступила на шаг.

— Вижу, ты всё ещё одеваешься одинаково: кожаная куртка, синяя рубашка. — Пернилла внимательно всмотрелась, в глазах мелькнула печаль. — А вот этих седых волос раньше не было…

Они сели, Томас заказал напиток. Мягкий гул разговоров в ресторане помог расслабиться, и он откинулся с ощущением покоя.

— Кстати, как Нора? — спросила Пернилла после того, как они немного поговорили. — Я с ней не общалась, как ты, наверное, понимаешь. — Она криво улыбнулась.

Томас замешкался, решая, сколько рассказать бывшей жене о нынешнем положении Норы. Пернилла никогда не возражала против его близкой дружбы с Норой и относилась к ней как к родственнице. Почти как к младшей сестре.

— Неважно, — сказал он. — Они с Хенриком только что разошлись, поэтому сейчас ей очень тяжело. Она с мальчиками на Сандхамне; вчера мы разговаривали.

Он намеренно не упомянул события на острове: не хотел омрачать встречу вчерашней жуткой находкой.

— Удивительно, что их брак вообще продержался так долго, — прямо сказала Пернилла, заставив Томаса удивиться. Он никогда не замечал с её стороны неприязни к Хенрику; напротив, четверо друзей проводили вместе немало времени.

— Они такие разные, — продолжила она. — Он законченный сноб, а Нора — один из самых непритязательных людей, которых я знаю.

Томас согласно кивнул. Она была совершенно права.

— И эта кошмарная свекровь, — добавила Пернилла. — Нора святая, раз столько её терпела.

— Проблемы у них были давно.

— Дай угадаю: он спит с хорошенькой молоденькой медсестрой из больницы?

— Точно, — подтвердил Томас. В воскресенье вечером Нора, плача, рассказала ему всё по телефону.

— На этой неделе надо ей позвонить, узнать, как она. Кое-что о разводе я всё-таки знаю, — сказала Пернилла со слабой улыбкой.

Их прервал официант, принёсший еду: лингвини Пернилле и спагетти карбонара Томасу. За ужином он рассказывал о своей жизни и работе, всё время украдкой наблюдая за ней. Пернилла выглядела хорошо, подумал он. По-настоящему хорошо. Томас задал несколько вопросов, и она, как всегда, оживлённо жестикулируя, рассказала, как влюбилась в западное побережье. Когда Пернилла воспроизвела несколько типично гётеборгских шуток, они расхохотались так громко, что остальные посетители подняли головы.

— Прости, — сказала она, вытирая слезинку. — Но там и правда фантастическое чувство юмора.

— Почему ты вернулась? — Вопрос вырвался прежде, чем Томас успел остановиться.

Лицо Перниллы стало серьёзным. Перед ответом она отпила вина.

— Я скучала по дому, — просто сказала она. — В трудный период Гётеборг оказался именно тем, что мне требовалось, но мой дом — Стокгольм.

Казалось, она хочет продолжить, но передумала. Некоторое время они молчали, и неловкости не было.

Странно, — подумал Томас. Словно последних лет не существовало. Словно сейчас они расплатятся и отправятся домой, в свою квартиру. Он понял, что Пернилла что-то сказала.

— Прости?

— Я сказала, вечер был чудесным. Было хорошо снова тебя увидеть, Томас.

Она легко коснулась его руки, лежавшей на столе. На секунду он представил, как схватит её ладонь и на этот раз не отпустит. Тепло кончиков пальцев ещё несколько мгновений оставалось на коже, потом момент прошёл.

— Может, как-нибудь повторим? — спросила она. — Конечно, если ты захочешь.

Взгляд внезапно стал осторожным; Томас заметил нерешительность. И ещё что-то, чему не мог подобрать названия.

Стараясь сохранить непринуждённость, он потянулся за счётом.

— Конечно, — пробормотал Томас, доставая бумажник. — Обязательно.

Отправить