Глава VII
Ресторан специализировался на ближневосточной и средиземноморской кухне. Здесь, практически в тени мечети, недалеко от съезда на Ривер Дикс Драйв, можно было полакомиться вкусными блюдами из Турции, Израиля, Ливана, Марокко, Туниса, Сирии, Ирана, Ирака и Объединенной Арабской Республики. Ресторан был задымлен даже в обеденное время, когда он был переполнен мужчинами и женщинами, но в основном мужчинами, которые забредали в перерыве и тосковали по вкусу и аромату еды и напитков, которыми они наслаждались в Дамаске или Багдаде, Бейруте или Тегеране. Досуг, даже в обеденное время, помогал им вспомнить о своей родине, но именно еда привлекала их сюда — изысканная на вкус и пробуждающая воспоминания, слишком долго погребённые на этой проклятой чужбине.
Махмуд Гариб выглядел самым добродушным из трёх мужчин, сидящих за маленьким круглым столом возле небольшой сцены, где танцовщица Ракс Шарки кружилась под запись с миксом электронных инструментов и скрипок. Похожий на пухлого весёлого стендап-комика из старых добрых времён, когда комики ещё не были худыми, злобными и непристойными, он носил маленькие усы, слегка загнутые вверх на концах, что придавало ему вид человека, который постоянно улыбается. Его кожа была цвета слегка поджаренного хлеба, а глаза — цвета очень тёмного турецкого кофе, который здесь варили. Его товарищи знали его как Махмуда. Диспетчер таксопарка, в котором он работал, называл его Мо, и Махмуд знал, что это еврейское имя, а значит, в сто раз более оскорбительное. Он выглядел пухлым, весёлым и довольным. Он был самым опасным из этих трёх мужчин.
Мужчины обсуждали правильный способ приготовления рыбного блюда, которое было чрезвычайно популярно на Ближнем Востоке. Джассим, самый маленький из них, говорил, что секрет заключается в том, чтобы перед приготовлением рыбу на час положить в холодильник. Акбар, который работал в магазине спортивных товаров на южной стороне города, ответил ему, что охлаждение здесь ни при чём, он ел эту рыбу в бедных деревнях, где никто даже не слышал о льде. Джассим настаивал, что дело в охлаждении. Рыбу нужно держать на льду в течение часа, прежде чем положить её на сковороду кожей вниз и приготовить. По его словам, именно охлаждение позволяет коже быстро и эффективно стать хрустящей. Махмуд сказал, что это ерунда.
«Рыба не имеет значения для блюда», — сказал он, махнув рукой в манере, которая определяла лидерство и отвергала споры. Этот жест казался исключительно грандиозным в свете комичных маленьких усов под его носом. «Можно использовать любую белую рыбу», — сказал он. «Если вы хорошо её помоете и приправите солью, перцем и лимонным соком, то можете оставить её на столе, пока готовите соус. Я не говорю, что надолго. Оставлять рыбу надолго опасно. Но именно соус и орехи придают блюду его сочный вкус.»
«Лук», — согласился Акбар.
«Карамелизованный лук, да», — сказал Джассим, кивая.
«Но особенно кедровые орешки», — сказал Махмуд, снова перебив всех. «Быстро обжаренные в масле, доведённые до идеального светло-золотистого цвета, а затем посыпанные на рыбу.»
«На подушке из риса», — сказал Акбар.
«На подушке из риса», — сказал Махмуд и поцеловал кончики своих пальцев.
Было странно, что мужчины обсуждали рыбу, потому что в данный момент они ели блины с сырной начинкой. В Марокко, где их готовили только с одной стороны и подавали только с тёплым медовым масляным соусом, эти маленькие блинчики из манной крупы и дрожжей традиционно подавали на праздник Ид аль-Фитр, в конце исламского месяца поста, называемого Рамадан. Здесь, в этом ресторане, блинчики готовили по-ливански, начиняя их рикоттой и кусочками моцареллы, обжаривая с обеих сторон до сочной хрустящей корочки, а затем поливая сиропом из сахара, лимонного сока, мёда из цветов апельсина и апельсиновой воды. Мужчины ели с аппетитом. Джассим облизывал губы. Махмуд счёл это отвратительным, но не стал комментировать.
Тёмноглазая, тёмноволосая официантка принесла им крепкий чёрный кофе. Танцовщица носила бюстгальтер с бусинами и пояс в тон, юбку с пайетками поверх боди. Её стиль с вуалью едва ли был египетским. Махмуду её походка больше напоминала модифицированный стриптиз, который можно увидеть в так называемых американских ночных клубах. Девушка носила пальцевые цимбалы, хотя в Египте они в основном вышли из моды. Она была более искусна во вращении вуали и покачивании бёдрами, чем в игре на цимбалах.
«Когда прибудет Большой Еврей?» — спросил Акбар.
Учитывая происхождение и политические взгляды этой троицы, это могло бы быть уничижительным замечанием, но оно не было таковым. Цви Коэн действительно был израильским евреем, и он действительно был очень крупным мужчиной, ростом около ста девяноста сантиметров и весом около ста десяти килограммов.
«Завтра», — ответил Махмуд.
«А когда выступление в Кларендоне?» — спросил Джассим. Он всё ещё слизывал следы сиропа с губ. Его ногти были грязными от следов его профессии: он работал автомехаником в гараже у подножия моста Калмс-Пойнт. Махмуд также считал отвратительными и грязные ногти.
«Тридцатого», — ответил он. «В эту субботу вечером.»
«Так где же деньги?» — спросил Акбар.
Это был хороший вопрос.
В то утро среды, спустя два дня после Рождества, в участке было относительно спокойно. Сегодня было только двадцать седьмое декабря, и неделя неумолимо катилась к очередным большим выходным, кульминацией которых в воскресенье станут перезвон колоколов и падение новогоднего шара на площади. А пока отдел наслаждался периодом сравнительного затишья — передышкой от привычной суеты и гвалта, вечно сопровождавших безумный ритм работы.
Карелла и Мейер сидели, корпя над письмами, которые Марк Ридли отправлял сестре в месяцы и недели, предшествовавшие её смерти. Из его упоминаний о её собственных письмах почти сразу стало ясно: она была в диком восторге от некоего дела, ради которого ей предстояло совершить перелёт в начале декабря. Это должно было существенно изменить её финансовое положение и позволить перебраться на Восток, где она всегда хотела жить — причём оказаться там задолго до Рождества. В письме, которое детективы уже прочли (датированном 13 ноября), брат писал, что эта работа кажется ему неплохой идеей, «при условии, что ты не повезёшь на самолёте ничего такого, из-за чего можешь влипнуть в неприятности».
Эти слова всё ещё звучали многозначительно в тишине комнаты детективов.
16 ноября Кэссандра Джин Ридли открыла сейф во «Французском банке» здесь, в этом городе, и поместила в него 50 000 долларов наличными. По-видимому, к тому времени её обстоятельства действительно значительно изменились. И они должны были измениться ещё более драматично. В её календаре на 7 декабря было отмечено «Конец Мексики». 8 декабря она, по-видимому, снова полетела на восток. Через три дня она положила в сейф ещё 150 000 долларов. Через двенадцать дней после этого она была найдена мёртвой.
Их компьютер сообщил им, что за первые три недели декабря в Соединённых Штатах было зарегистрировано семьдесят четыре случая похищения людей. В большинстве случаев это были похищения детей у родителей, которые были разведены или жили раздельно. Некоторые из этих случаев могли привлечь внимание ФБР, поскольку границы штатов были пересечены. Ни один из случаев не заслуживал внимания Секретной службы.
Тем не менее, Министерство финансов допросило заурядного вора по имени Уилбур Струтерс, конфисковало купюры, которые он украл из квартиры Кэссандры Джин Ридли, проверило серийные номера, сравнив со списком купюр, использованных в предполагаемом похищении, а затем — что удивительно — признало его невиновным и вернуло ему купюры в тот же день.
Что-то неладное творилось в Датском королевстве.
Они решили, что пришло время лично посетить специального агента Дэвида А. Хорна.
На столе Хорна лежала целая куча стодолларовых купюр.
«Сто четыре тысячи долларов», — сказал Карелла.
«Часть из них была найдена в квартире убитой женщины», — сказал Мейер.
«Остальные — из её сейфа.»
«Всё с квитанциями и учтено», — сказал Мейер.
«И что?» — спросил Хорн.
Он выглядел как продавец подержанных автомобилей, который переедал и перепивал в выходные, с двойным подбородком, но без пуза, в тёмно-синем костюме, коричневых туфлях, белой рубашке с воротником на пуговицах и синем галстуке. На стене за его столом висела круглая печать Министерства финансов с золотым щитом, украшенным весами, символизирующими справедливость, и ключом, символизирующим официальную власть, и синим шевроном с тринадцатью звездами, обозначающими тринадцать первоначальных штатов. Рядом с телефоном лежала маленькая чёрная пластиковая табличка с именем Хорна, написанным белыми буквами.
«Мы считаем, что восемь тысяч, которые мы нашли в её квартире, — это деньги, которые вы изымали у Уилбура Струтерса», — прямо сказал Карелла.
«Почему вы так думаете?»
«Струтерс так считает. По-видимому, мисс Ридли нашла его и пошла забирать свои деньги. Кстати, под угрозой пистолета.»
«Полагаю, об этом вам тоже рассказал Струтерс.»
«Да.»
«Мелкий воришка», — сказал Хорн, отмахиваясь от него.
«Но достаточно крупный, чтобы привлечь ваше внимание», — напомнил ему Мейер.
Хорн посмотрел на него. «Я не люблю неожиданные визиты», — сказал он с опозданием.
«Мы хотели бы посмотреть список серийных номеров банкнот из письма с требованием выкупа», — сказал Карелла.
«Как я уже сказал вам по телефону...»
«Мы хотели бы знать, какое именно похищение вы расследовали», — сказал Мейер.
«Я не имею права раскрывать вам эту информацию. А вы не имеете права её запрашивать.»
«Мы расследуем убийство», — сказал Карелла.
«Вершина пищевой цепи», — напомнил Мейер Хорну.
«Извините», — сказал Хорн и покачал головой.
«Мы не уйдём, вы же знаете», — сказал Карелла.
«Детектив», — сказал Хорн и сделал паузу, чтобы придать словам вес. «Идите домой, ладно? Идите арестуйте каких-нибудь наркоторговцев возле школы. Не лезьте в дела, которые вас не касаются.»
«Боже», — сказал Карелла, — «мне вдруг это стало действительно интересно.»
«Мне тоже», — сказал Мейер.
Хорн посмотрел на них обоих. Он тяжело вздохнул.
«Я не имею права обсуждать дела, которые сейчас находятся в стадии расследования», — сказал он. — «Однако я могу показать вам список подозрительных серийных номеров, чтобы вы могли провести сравнительную проверку. Вы должны будете сделать это здесь, в этом офисе, под моим присмотром. Если вас это устраивает...»
«Это уже начало», — сказал Карелла.
Серийные номера были случайными.
Были номера серии A...
A63842516A, A5315898964A, A06152860A...
...и номера серии B...
B35817751D, B40565942E...
...и номера серий C, F, H, G, E, L, K и D...
Но ни один из этих номеров не совпадал с номерами отдельных из пачек стодолларовых купюр, которые они изъяли по решению суда из стола Кэссандры Джин Ридли и её сейфа.
Они поблагодарили Хорна за уделённое время и любезность...
«Всегда пожалуйста», — сказал он.
...и вернулись в участок.
Ещё не было и двенадцати часов дня.
Дэвид Хорн пытался убедить своего босса, что двое полицейских из «Кейстоун Копс» не имели понятия о том, что купюры были подменены.
«Это как старая игра в напёрстки», — сказал он. — «Нужно угадать, под каким напёрстком находится горошина. Но горошина на самом деле находится у нас в ладони.»
«Я не знаком с игрой в напёрстки», — сказал Парсонс.
Его полное имя было Уинслоу Парсонс III, и он был принят на работу в Секретную службу, когда ему было двадцать два года и он учился на последнем курсе Гарвардского университета. Он был в Далласе, шёл рядом с президентским лимузином, когда был убит Кеннеди, но не он защищал президента своим телом — да и вообще никто не защищал. Точно так же, когда Джон Хинкли-младший подстрелил Рональда Рейгана в 1981 году, Парсонс упустил свой шанс стать бессмертным, не бросившись на пути пули. В шестьдесят четыре года он по-прежнему был высоким и худощавым, у него были все волосы, хотя и седеющие, и он считал, что похож на Чарлтона Хестона, которым он очень восхищался, но на самом деле не имел с ним никакого сходства. В любом случае, он не знал, что такое игра в напёрстки. В Кембридже не было таких игр.
«Вы прячете горошину в ладони», — объяснил Хорн. Или попытался объяснить. — «Так же, как мы спрятали купюры.»
Он думал о том, что до Нового года всего четыре дня, у нас намечается большая вечеринка, и надо бы проверить запасы выпивки — посмотреть, сколько ещё заказывать. И всё для коктейлей — тоже.
«Как они вообще нашли купюры?» — спросил Парсонс.
«Дело, которое они расследуют.»
«Какое дело?»
«Женщина была убита.»
Парсонс посмотрел на него.
«Всё усложняется», — сказал Хорн.
«Жизнь сложная», — ответил Парсонс.
«Да, сэр, это так.»
«Жизнь сложна.»
«Да, сэр, это точно.»
«Я бы хотел знать, как мы в это ввязались», — сказал Парсонс. — «Если позволите.»
«В нашем списке появилась помеченная купюра, сэр. Человек, который её передал, имел в общей сложности восемь тысяч в подобных купюрах. Мы вытащили их из обращения. На этом всё должно было закончиться.» Хорн пожал плечами. «Вместо этого женщина была убита, и вдруг всё стало похоже на приключения Микки Мауса.»
«А при чём здесь эта женщина?»
«Он украл купюры у неё.»
«Восемь тысяч?»
«Да, сэр.»
«Он это признал?»
«Нет, сэр. Он сказал мне, что выиграл их в кости.»
«Это возможно?»
«Вряд ли.»
«И вы говорите, что изъяли восемь тысяч в поддельных купюрах?»
«Так точно, сэр, и заменил их на чистые. Старый трюк с напёрстками, сэр», — ответил он с улыбкой.
Парсонс в ответ не улыбнулся.
«Какого чёрта вы это сделали?» — спросил он.
«Сделал что, сэр?»
«Отдали человеку настоящие деньги вместо фальшивых?»
«Оглядываясь назад, я рад, что поступил именно так, сэр. Учитывая весь этот внезапный интерес со стороны полиции.»
Парсонс скептически посмотрел на него.
«Забудьте про «оглядываясь назад»», — сказал он. — «Зачем вы вообще это сделали с самого начала?»
«Я подумал, что он может поднять шум, сэр, если мы просто отберём у него восемь тысяч долларов.»
«У этого типа есть судимость?» — спросил Парсонс.
«Да, сэр. Попался на краже со взломом семь лет назад, отсидел три года и три месяца в Каслвью.»
«Бывшие зэки обычно не поднимают шум.»
«Но он мог бы, сэр.»
«Есть шанс упечь его обратно?»
«Только если он совершит преступление, сэр.»
«Откуда у этой женщины взялись восемь тысяч?»
«Понятия не имею. Но, сэр...»
«Что?»
«Это ещё не всё.»
«Слушаю.»
«Местные легавые нашли почти сто тысяч в её банковской ячейке.»
«Поддельных?»
«Я их не проверял, сэр.»
«Почему?»
«Ну, они были у них на руках, сэр. Они пришли сюда, чтобы сверить список серийных номеров по делу о похищении...»
«Каком похищении?» — тут же спросил Парсонс. — «Было похищение?»
«Никак нет, сэр, это просто для отвода глаз.»
«Но вы говорите, они пришли сюда со ста тысячами долларов...»
«Девяносто шестью, если точнее, сэр.»
«...которые они нашли в её банковской ячейке?»
«Так точно, сэр.»
«И вы не проверили купюры?»
Теперь его глаза были широко раскрыты.
«У меня не было возможности сделать это, сэр. Без того, чтобы вызвать подозрения.»
«Подозрения уже вызваны», — сказал Парсонс. — «Какого чёрта, по-вашему, они сюда явились? Они уже подозревают!»
«Не думаю, сэр. Это просто парочка обычных легавых, расследующих убийство. Ничего больше.»
«Ничего больше», — мрачно повторил Парсонс. — «Всего лишь убийство.»
«Так точно, сэр.»
«Девяносто шесть тысяч долларов наличными, и вы думаете, они не почуют неладное?»
«Сэр, моей задачей было изъять эти подделки из обращения. Что я и сделал, сэр.»
«Великолепно», — сказал Парсонс.
Хорн никогда не знал, говорит ли он это всерьёз.
«Ну и как вы думаете, сколько времени пройдёт, прежде чем эти идиоты поймут, что в обращении есть ещё поддельные сотенные?» — спросил Парсонс. — «Сколько времени пройдёт, прежде чем они к нам вернутся?»
В комнате воцарилась тишина.
«Вы знаете, почему убили эту женщину?» — спросил Парсонс.
«Я подозреваю, чтобы заставить её молчать», — ответил Хорн.
«Как вы думаете, это снова дело рук «ведьм и драконов»?»
«Возможно, сэр.»
Парсонс кивнул.
«Выясните это», — сказал он. — «Позвоните «Маме».»
Над кассовым аппаратом висела табличка: «Мы не обмениваем банкноты номиналом более 50 долларов. Приносим извинения за доставленные неудобства. Спасибо.»
Уилбур Струтерс обиделся на это.
Возможно, потому что в его кошельке были только две однодолларовые купюры и 400 долларов стодолларовыми купюрами. Взгляд на сумму у кассы показал ему, что он потратил 95,95 доллара на две бутылки «Сими Шардоне», две бутылки джина Gordon's и бутылку шампанского «Вдова Клико».
«Боюсь, у меня только стодолларовые купюры», — сказал он кассиру.
«Мы принимаем карты «Американ Экспресс», «МастерКард» и «Виза»», — ответил кассир.
«У меня только наличные.»
«Принимаем и личные чеки, если у вас есть соответствующее удостоверение личности», — сказал кассир. — «Водительские права или даже карта «МетТранс» с фотографией.»
«У меня только наличные.»
«Мы не можем принимать стодолларовые купюры, извините», — сказал кассир.
«Почему?»
«Слишком часто обжигались. В обращении много подделок.»
«Эти не поддельные», — сказал Струтерс.
«Сейчас их трудно отличить», — ответил кассир.
Гораздо проще ограбить это блядское заведение, — подумал Струтерс.
«Вот что я сделаю», — сказал он. — «Я положу стодолларовую купюру прямо на прилавок и забуду про четыре доллара сдачи, которые мне должны. Вы можете либо взять купюру, положить её в кассу и сказать мне «спасибо за покупку, сэр», либо засунуть её себе в задницу. В любом случае я уйду отсюда со своими покупками. Хорошего дня, сэр.»
Патрульная машина 87-го полицейского участка, патрулировавшая сектор «Адам», подобрала его, не дав ему пройти и трёх кварталов от магазина.
Первое, что детектив Энди Паркер узнал о преступнике, которого привезли полицейские, было то, что он вышел из винного магазина с покупками на сумму около ста долларов, не заплатив за них — или, по крайней мере, заплатив за них купюрой, которую кассир отказался принять, потому что она могла быть поддельной. Никто — и менее всего Паркер — пока не знал, была ли купюра поддельной или нет. Дело было не в этом. Нельзя просто так выйти из магазина, не заплатив за покупки, даже если потом упорно утверждать, что ты за них заплатил — что Струтерс и делал сейчас, снова и снова, надоедая Паркеру и раздражая его.
Это был не суд. Это был полицейский участок. Паркер был детективом, а не судьёй. Ему не платили за то, чтобы он вершил правосудие, так же как полицейским в парке во время беспорядков не приходилось определять, действительно ли толпа неуправляемых придурков засунула руки под юбки девушкам. Этим полицейским платили за то, чтобы они сидели на скамейках в парке и наблюдали за проходящим мимо парадом. Паркеру платили за то, чтобы он сидел здесь и заполнял анкетный формуляр, который будет сопровождать этого человека через систему уголовного правосудия — где, кстати, этот парень уже побывал, как только что заметил Паркер на своём компьютере. Это не сулило ничего хорошего для мистера Уилбура Струтерса, который, судя по всему, не так давно был осуждён за кражу со взломом и отбыл срок в тюрьме на севере штата. Этого было достаточно, чтобы мистер Струтерс оказался в серьёзной беде, хотя Паркер, конечно, не хотел казаться осуждающим.
«Похоже, что ты вышел из магазина с товаром на сумму около ста долларов, не заплатив за таковой», — сказал он. — «Похоже, что ты так и поступил, Уилли.»
«Я заплатил за товар», — сказал Струтерс.
«Человек сказал, что ты предъявил, возможно, поддельную...»
«У человека не было причин полагать, что купюра фальшивая.»
«Он говорит, что ты навязал ему эту купюру, хотя он сказал тебе, что по правилам магазина он не может принимать...»
«Никто ничего ему не навязывал. Я просто вежливо положил купюру на прилавок...»
«И сказал ему засунуть её себе в задницу.»
«Он мог бы просто положить её в кассу и заткнуться, блядь.»
«Следи за языком, Уилли.»
«Ну, он мог бы избежать многих ненужных проблем.»
«Но он решил этого не делать, потому что его босс уже попадал в неприятности из-за фальшивых сотенных купюр.»
«Эта купюра не была фальшивой.»
«Откуда ты знаешь?»
«Мне сказали в Секретной службе», — ответил Струтерс.
Это не совсем соответствовало действительности.
Секретная служба сообщила ему, что 8000 долларов из 8500, которые он украл из квартиры Кэссандры Джин Ридли, не были частью выкупа, уплаченного в связи с каким-то долбанным похищением в Белом доме, но они не сказали, что купюры были поддельными. В любом случае, дама вернула восемь тысяч и была съедена львами за свою смелость. Стодолларовая купюра, которую Струтерс впоследствии передал через прилавок «С&Л Ликёры» на Стеммлер-авеню, была одной из тех купюр, которые сначала специальный агент Дэвид А. Хорн, а затем и сама рыжеволосая дама упустили из виду в своём рвении всё исправить. Струтерс не имел понятия, была ли она поддельной или нет.
Кроме того, умысел — это девяносто процентов состава преступления, как однажды сообщил ему тюремный адвокат, правда это или нет. Он не имел намерения сбывать фальшивые деньги. Его единственным намерением было запастись алкогольными напитками на Новый год, который он надеялся провести с девушкой по имени Жасмин, которую он хотел познакомить с хорошим шампанским, если бы смог найти её снова. Теперь у него осталось 300 долларов из тех денег, которые он украл у Леди-Льва, как он её называл, и, если Жасмин согласится на эту сделку, он будет готов впервые в жизни заплатить за женщину. Чёрт возьми, наступает новый год. После чего, как он полагал, ему, возможно, придётся прогуляться и совершить ещё одну небольшую кражу, если этот засранец-детектив в помятом костюме и с порезами от бритвы по всему лицу отпустит его. Струтерс не замечал, чтобы у кого-то здесь было основание для возбуждения дела. Он же заплатил за проклятый алкоголь!
«Я смотрю на это так», — сказал Паркер. — «Если купюра, которую ты дал тому парню, была подлинной, то ты фактически заплатил за товар, и у нас нет никаких претензий. Если же купюра поддельная, то ты не только расплачивался фальшивыми деньгами, но и совершил мелкое хищение, которое является правонарушением класса «А», согласно определению в разделе 155.30 Уголовного кодекса, и наказывается лишением свободы на срок до одного года. Мне не платят за то, чтобы я выносил суждения», — сказал Паркер осуждающим тоном, — «но зачем тратить время и деньги города, если купюра на самом деле настоящая?»
Струтерс затаил дыхание.
«Пойдём в банк», — сказал Паркер.
«Давайте», — уверенно ответил Струтерс.
«Ну-ну, посмотрите, кто здесь», — сказал Мейер из коридора. Он распахнул деревянную решётчатую калитку, вошёл в комнату, бросил шляпу на вешалку и промахнулся. Наклонившись, чтобы поднять её, он спросил: «Что на этот раз, Уилл?»
«Ушёл, не заплатив», — сказал Паркер.
«Боже мой», — сказал Мейер.
«Привет, Уилл», — сказал Карелла, стоявший прямо за ним.
Струтерсу совсем не нравилось всё это чертово радушие. Он хотел пойти в банк, показать купюру тому, кто там разбирается в фальшивках, и спокойно продолжить подготовку к Новому году.
«А ещё он упорно пытался расплатиться сотней, которая, похоже, фальшивая», — добавил Паркер.
«Я платил за свой товар. Кстати», — заявил он, — «нет никакого закона против непреднамеренного сбыта фальшивой купюры, если не было умысла на обман.»
Детективы посмотрели на него.
Паркер вздохнул.
«Мы как раз собирались в банк», — сказал он.
«Откуда у тебя эта купюра?» — спросил Карелла.
Струтерс не ответил.
«Уилл? Откуда у тебя эта сотня?»
Ответа не последовало.
«Это часть тех денег, что ты украл у Кэсс Ридли?»
Струтерс не знал, во что он тут может вляпаться. Он решил, что, пожалуй, лучше помолчать.
«Оттуда?»
Молчание.
«Потому что вот что я тебе скажу», — произнес Карелла. — «У нас тут целая стопка других стодолларовых купюр. Почему бы нам всем вместе не прогуляться в банк?»
Было десять минут третьего, когда Струтерс и детективы вошли через вращающиеся двери Первого федерального банка на Ван Бюрен Сёркл. Не так давно — ну, может быть, дольше, чем Карелла хотел признать — преступник, известный в участке то как «Таубман», то как «Л. Сордо», а чаще всего как «Глухой», дважды пытался ограбить этот банк. Карелла до сих пор испытывал лёгкое беспокойство при воспоминании об этом. Они давно не слышали о Глухом — ну, может быть, не так давно, как хотелось бы Карелле, — и он не хотел слышать о нём в ближайшее время.
Тогдашнего управляющего звали, кажется, Алтон, — Карелла уже не мог точно вспомнить его имени, если даже вообще когда-либо его знал. Новым менеджером была женщина по имени Антония Беландрес, величественная полная брюнетка за сорок, без макияжа, в тёмно-сером костюме. Она посмотрела на часы, когда они подошли к её столу.
«Немного опоздали по делу, господа», — сказала она.
Карелла показал свой значок.
«Детектив Карелла», — представился он. — «87-й участок.»
«Это 86-й участок», — сказала она.
Карелла не понимал, какое это имеет отношение к делу. Банк находился на Круге, прямо напротив Десятой улицы, широкого проспекта, который делил два участка примерно пополам, с севера на юг. Первый Федеральный банк был наиболее удобен для полицейского участка, к тому же это был федеральный банк. Если кто-то и должен был знать что-нибудь о фальшивых деньгах, то это были федералы.
«Мы находимся прямо на другой стороне проспекта», — пояснил Паркер.
«Мы расследуем убийство», — сказал Карелла.
Она снова посмотрела на часы.
«Нам нужно проверить несколько подозрительных купюр», — сказал Мейер.
«Мы очень торопимся», — добавил Струтерс.
Антония повернулась к нему. В её темных глазах что-то мелькнуло. Возможно, она задавалась вопросом, является ли он руководителем этой небольшой группы детективов из отдела по расследованию убийств. Он определённо выглядел достаточно умным. Возможно, ей понравился его внешний вид сурового ковбоя. Что бы это ни было, она обратилась именно к нему со следующим вопросом. С улыбкой.
«Можно посмотреть купюры, пожалуйста?» — сказала она.
Они разложили купюры на её столе.
96 000 долларов стодолларовыми купюрами из сейфа Кэсс Ридли...
8 000 долларов сотнями из ящика стола в её квартире...
И, наконец, одиночная стодолларовая купюра, которую Струтерс положил на прилавок в магазине «С&Л Ликёры» в качестве оплаты за покупку различного алкоголя.
«Вы должны понимать», — сказала Антония, аккуратно перебирая деньги, — «что на каждого мужчину, женщину и ребёнка в Соединённых Штатах приходится шесть или семь стодолларовых купюр в обращении. Это означает, что на каждого работающего человека приходится более дюжины стодолларовых купюр. Это составляет примерно полтора миллиарда долларов.»
Снова пошёл снег. Снег был сильный. Мелкие игольчатые кристаллы, разносимые резким ветром. Снег и ветер хлестали по длинным окнам банка, где они сидели вокруг стола Антонии, покрытого стодолларовыми купюрами.
«К кому, по-вашему, относится большая часть этих купюр?» — спросила она и улыбнулась Струтерсу.
«К кому?» — спросил он.
«К закоренелым преступникам, наркоторговцам и налоговым мошенникам», — ответила Антония.
«Я ни к одной из этих категорий не отношусь», — объяснил Струтерс детективам.
На них это, похоже, не произвело никакого впечатления.
«Секретная служба ко мне никаких претензий не имеет», — объяснил он Антонии. На неё это, похоже, произвело большее впечатление, чем на детективов. Она уважительно подняла брови и коротко, одобрительно кивнула.
«Вы, возможно, не знаете», — сказала она, — «но Секретная служба США входит в состав Министерства финансов.»
«Вообще-то, я знал», — сказал Струтерс. — «Мне объяснили.»
«Они не просто охраняют жизнь президента Соединённых Штатов. На самом деле большая часть их работы — это выявление и предотвращение фальшивомонетничества. Мало кто об этом знает», — сказала она.
«А вот этого я не знал до самой этой минуты», — сказал Струтерс.
Подлизывается, — подумал Паркер.
«Я рада, что вы сегодня обратились ко мне», — сказала Антония. — «Видите ли, мне уже доводилось работать с Секретной службой по делам, связанным с подделкой американской валюты.» — Она тщательно перебирала стопку сотенных купюр у себя на столе, банкноту за банкнотой, что-то в них проверяя. — «Хотя на первый взгляд, должна сказать, эти купюры не похожи на поддельные. Или «супер-доллары», смотря какая терминология вам, джентльмены, ближе. Или даже «супер-банкноты». А вам как больше нравится, лейтенант?
Струтерс понял, что она обращается к нему.
«В жизни не слышал ни одного из этих слов», — ответил он.
«Арабская вязь на лицевой стороне некоторых из этих купюр, конечно, вызывает подозрения», — сказала Антония, — «но далеко не все банкноты, проходящие через Ближний Восток, фальшивые. На самом деле шестьдесят процентов всей американской валюты находится в обращении за рубежом. Вы, наверное, этого тоже не знали.»
«Уж этого точно не знал», — ответил Струтерс.
«Вообще, стодолларовая купюра — самая распространённая бумажная валюта в мире. Именно это и делает её такой привлекательной мишенью для фальшивомонетчиков», — сказала Антония. — «Однако я пытаюсь сказать вам, что подпись менялы — вот на этой купюре, например, написано «Сын Ахмада» — сама по себе не свидетельствует о том, что банкнота фальшивая. Из профессиональной гордости меняла ставит свою подпись или какую-нибудь другую личную метку на пачке купюр. Это как писатель, подписывающий свою книгу в магазине «Барнс энд Ноубл».
Струтерс думал, что «меняла» — это какой-нибудь тип, который обналичивает чеки на Ламберт-авеню в Даймондбеке. И он не знал ни одного писателя, который бы подписывал книги.
«В арабском мире», — продолжала Антония, — «менялы — это финансовые посредники. Они существовали ещё задолго до нашей эры. Вам нужно купить товары на Западе? Всё просто. Вы просто приносите свои наличные в контору на втором этаже в старом квартале Дамаска. Меняла организует перевод. Я видела подписи этих менял много раз», — сказала она, демонстрируя ещё одну купюру. — «Они вовсе не обязательно указывают на то, что банкнота фальшивая. Мы сталкиваемся с целыми семействами фальшивых купюр...»
Семействами, — подумал Струтерс.
«...с одинаковыми серийными номерами на них», — сказала Антония. — «Но ни одна купюра из этой большой пачки не принадлежит ни к одному из таких семейств.»
«Значит, они настоящие», — сказал Карелла.
«Они не поддельные, это верно», — сказала Антония и отложила пачку купюр в сторону, решив, что 104 000 долларов не заслуживают дальнейшего внимания. «Но давайте посмотрим поближе на эту одинокую стодолларовую купюру», — сказала она и взяла купюру, которую Струтерс использовал в винном магазине. «Генри Лу», — сказала она, глядя на лицо на купюре.
Струтерсу мужчина на купюре показался похожим на Бенджамина Франклина, но он ничего не сказал.
«Менеджер «Бан Хин Ли»», — сказала она. «Банк, в котором я работала в Сингапуре много лет назад. На Робинсон-роуд.»
«Я знаю Робинсон-роуд», — сказал Струтерс.
«Правда?»
«Я тоже был в Сингапуре много лет назад», — сказал Струтерс.
«А какое отношение к этой купюре имеет Генри Лу?» — спросил Карелла.
«Он был первым, кто показал мне «супер-банкноту»», — ответила Антония. — «Или «супер-доллар», если вам так больше нравится. Или «супер-купюру».»
Струтерс пытался понять, какое наказание грозит за передачу поддельной стодолларовой купюры, о поддельности которой он изначально не знал.
«Я изучала экономику в Маниле», — сказала она Струтерсу, пытаясь произвести на него впечатление, как предположил Паркер. «После окончания университета я устроилась на работу в «Бан Хин Ли»...»
«Я тоже провёл некоторое время в Маниле», — сказал ей Струтерс, по-прежнему подлизываясь, — подумал Паркер. «После того, как сбежал от красных кхмеров. Но это уже другая история», — сказал он, и Антония впервые заметила едва заметный тик и небольшой белый шрам у левого глаза.
«А потом был в Сингапуре», — сказал он. — «Вот как я узнал о Робинсон-роуд.»
«Мир тесен», — сказала Антония.
«Удивительно, что мы не встретились там», — сказал он. — «В Сингапуре. Мы, наверное, всё время проходили мимо друг друга на Робинсон-роуд.»
«Да», — сказала она. — «Вероятно, так и было.»
Они смотрели друг на друга через стол, на одной стороне которого лежала стопка настоящих банкнот, а прямо перед ней — одинокая сотенная купюра Струтерса.
«Я начинала курьером в банке», — сказала Антония. — «Дослужилась до кассира, а затем и до заместителя управляющего, и вот тогда Генри Лу показал мне стодолларовую купюру, выглядевшую настолько реалистично, что, казалось, старина Бен Франклин прямо с неё пойдёт запускать воздушного змея!»
Антония рассмеялась собственной шутке.
«Но при этом она была насквозь фальшивой», — продолжала она, войдя во вкус. — «В то время через нас проходило множество таких сотен серии «C», и все они печатались в Тегеране на высокотехнологичных интаглио-прессах.»
«На каких прессах?» — спросил Карелла.
«Интаглио», — сказала она.
«А что такое «интаглио»?» — спросил Мейер.
«Это техника глубокой печати, при которой используются очень густые, вязкие чернила.»
««Интаглио» — это что, так и переводится?» — спросил Паркер у Кареллы. — «Густой и вязкий»?»
«Откуда мне знать, что означает «интаглио»?» — ответил Карелла.
«Может, это означает «техника глубокой печати»», — предположил Мейер.
«А я-то думал, ты у нас итальянец», — сказал Паркер и пожал плечами.
«Интаглио даёт трехмерный, рельефный эффект, которого невозможно добиться ни одним другим способом печати», — сказала Антония. — «Что бы ни нарисовал гравёр, интаглио передаёт это со стопроцентной точностью.»
«И вы говорите, эти прессы есть в Тегеране?» — спросил Паркер. Он думал: В Тегеране? Там, где носят шаровары и тюрбаны?
«Да», — ответила Антония. — «Точно такие же, какие использует Бюро гравировки и печати США.»
«Прессы Бюро гравировки находятся в Тегеране?» — переспросил Мейер. Он думал: В Тегеране? Там, где палят в воздух и жгут американские флаги?
«О да», — ответила Антония.
«Давайте-ка проясним», — сказал Карелла. — «Вы хотите сказать...»
«Я хочу сказать, что покойный шах Ирана купил у Соединённых Штатов два высокотехнологичных интаглио-пресса для печати собственной валюты. А когда власть захватили муллы, они приспособили эти машины для своих нужд.»
«Для печати фальшивых сотенных, вы хотите сказать», — произнес Паркер.
«Для печати «супер-сотенных», да. С использованием клише и бумаги, купленных у восточных немцев, да. Именно это я и говорю.»
«Для печати высококачественных...»
«Для печати «супер-подделок»», — повторила Антония, на этот раз сделав ударение на этом слове. — «Банкнот, настолько близких к оригиналу, что их практически невозможно отличить. На самом деле, я подозреваю, что вот эта купюра может быть «суперской»», — сказала она и осторожно постучала пальцем по стодолларовой купюре Струтерса.
Ой-ёй, — подумал тот.
«Как вы сможете это определить?» — спросил Карелла.
«На глаз, благодаря опыту», — ответила она.
Он посмотрел на неё.
«Как именно?» — спросил он. — «Если они настолько близки к оригиналу...»
«В Федеральном резерве есть специальные детекторы», — сказала она.
«У вас здесь есть такой аппарат?»
«Нет. Я оцениваю на глаз.»
«Я думал, вы сказали, что это практически невозможно...»
«Да, но у меня натренированный глаз.»
Он снова посмотрел на неё. Вдруг ему пришло в голову, что она не знает наверняка, поддельная ли эта стодолларовая купюра.
«Но, если это так просто...» — сказал он.
«Никто не говорил, что это просто.»
«Ну, вы один раз взглянули на эту купюру...»
«Я смотрела на неё всё это время.»
«Без аппарата, даже без лупы...»
«В Федеральном резерве есть аппараты. Я же вам говорила...»
«Но здесь нет.»
«Верно. Мы отправляем все подозрительные купюры в ФРС.»
«Сколько подозрительных купюр вы получаете в день?»
«Мы получаем их время от времени.»
«Как часто?»
«Не очень часто. Теперь, когда в обращении появились купюры номиналом 100 долларов...»
«Что?»
«Новые сотни с большим изображением Франклина. Постепенно они заменяют все старые сотни. Это означает, что все «супер-банкноты» в конечном итоге тоже будут выведены из обращения.»
«Когда?»
«Трудно сказать. Это может занять годы.»
«Сколько лет?»
«Пять? Десять? Почему вы так враждебно настроены?» — спросила Антония.
Струтерс задавался тем же вопросом.
«Может быть, потому что была убита женщина», — сказал Карелла. — «И вы говорите мне, что купюра, украденная из её квартиры, может быть одной из тех «супер-купюр», которые настолько хороши, что никто не может отличить их от настоящих.»
«В Федеральном резерве могут их проверить. У них есть специальные аппараты.»
«А как насчёт простых смертных? Мы можем это определить?»
«Я же только что сказала, что эта купюра выглядит подозрительно, не так ли?»
«Это значит, что вы отправите её в Федеральный резерв, чтобы проверить на одном из их секретных аппаратов, верно?»
«Это не секретные аппараты. Все знают о их существовании.»
«Сколько таких «супер-банкнот» попадает в эти аппараты?»
«Простите?»
«Сколько таких купюр попадает в хранилища Федеральной резервной системы?»
«ФРС не публикует эти цифры.»
«Ну, а сколько из таких всё ещё находится в обращении? Я не говорю о тех, которые вы видите здесь, в вашем банке, я говорю о...»
«Я не понимаю ваш вопрос.»
«Я спрашиваю, сколько из этих «супер-банкнот» всё ещё находится в обращении.»
«Я слышала приблизительную оценку.»
«И какова эта оценка?»
«Двадцать миллиардов долларов», — ответила Антония.
