Глава V
Так вот какой стала эта семья, — подумал Карелла.
Вот чем стала эта семья в этот рождественский день нового тысячелетия.
Слава Богу, остались я и Тедди, и близнецы, слава Богу, хотя ему не нравилось, что они постепенно приближались к половому созреванию. Не успеет он оглянуться, как Марк будет читать «Пентхаус», а Эйприл будет встречаться со старшеклассниками, а он вместе с Тедди окажутся в инвалидных креслах в доме престарелых. Сорок лет, — подумал он. Боже. Куда всё так быстро ушло?
Конечно, была ещё его сестра Анджела с её собственными близнецами — это было семейное — и их старшей сестрой. Тесс было восемь, близнецам четыре, и все трое были ещё далеки от полового созревания. Анджела назвала близнецов Синтия и Мелинда, а потом стала называть их Синди и Минди, как будто они были танцевальной парой в Лас-Вегасе. Позор тебе, сестра, ведь их отец настаивал, чтобы их звали Синтия и Мелинда, как и планировалось изначально, что было благородной мыслью.
Томми не было здесь в это Рождество, отец маленьких девочек был Бог знает где в этот яркий холодный день, когда всех позвали на ужин, или обед, или что там было в два часа дня. Томми Джордано не было здесь сегодня, потому что он и Анджела теперь были разведены, но не потому, что он настаивал на том, чтобы называть своих дочерей их настоящими именами. Томми Джордано застукали за любовной интригой, и он всё ещё был влюблён, но дама, о которой шла речь, вовсе не была дамой, хотя её часто так называли. Томми Джордано был влюблён в кокаин. Он пробовал обратиться за помощью к психиатру, пробовал реабилитацию, пробовал всё, что только мог придумать он сам и его семья, но он снова и снова возвращался к наркотикам, и ничего не помогало. Брак распался, когда Анджела просто не смогла больше этого выносить. Томми по-прежнему нюхал «перхоть дьявола», где бы он ни был — в последний раз они слышали, что он в Санта-Фе, Нью-Мексико.
Сегодня на месте Томми был помощник окружного прокурора по имени Генри Лоуэлл, который получил степень бакалавра в Дьюкском университете, степень юриста в Гарвардском университете и ещё какое-то образование в Оксфордском университете, по крайней мере, так утверждали в раздевалке полицейского участка. Лоуэлл работал в прокуратуре уже почти пять лет. За это время он добился тридцати восьми обвинительных приговоров, что было впечатляющим результатом, четыре из которых были по делам об убийстве. Единственное дело об убийстве, которое он проиграл, было дело против человека, убившего отца Кареллы.
Возможно, именно поэтому Карелла не слишком его любил.
Пиздец.
Карелла не мог понять, почему его сестра спала с этим сукиным сыном и приводила его в дом своей матери на каждый сраный праздник. Это было то, чего Карелла не мог понять, но, возможно, он был просто старомоден. Может быть, он считал, что реальная жизнь в этом большом и плохом городе не похожа на греческую трагедию, где ты спишь с убийцей своего отца или ешь своих собственных детей. Учитывая, что убийца был наконец застрелен самим Кареллой или, может быть, Брауном, который стоял рядом с ним и стрелял в то же время...
Или, может быть, обоими...
Учитывая, что прошлое должно оставаться в прошлом...
Справедливость восторжествовала...
Глаз за глаз и всё такое...
Учитывая всё это...
Должна ли Анджела действительно думать о браке с этим мужчиной?
Но ещё хуже, чем её измена...
Как его мать могла так быстро забыть?
Вторым незваным гостем за столом сегодня был мужчина по имени Луиджи Фонтеро из Милана, Италия. Генри Лоуэлл сидел справа от Анжелы, а Луиджи Фонтеро сидел справа от Луизы Карелла — справа от матери Кареллы, да! Это был не тот «Луиджи» из старого телесериала, фруктовый торговец или кто он там был, человек, который говорил на ломаном английском, как иммигранты на рубеже веков, хотя действие сериала происходило в пятидесятых, как догадался Карелла, он видел только один повтор на канале «Ник-эт-Найт» или на одном из ста девяноста девяти каналов, размножающихся как блохи на собаке.
Этот Луиджи был производителем мебели. Этот Луиджи изготавливал мебель по проектам некоторых из самых известных европейских дизайнеров. Этот Луиджи говорил на английском языке с едва заметным акцентом. Этот Луиджи носил костюмы, сшитые на заказ в Риме, и туфли, изготовленные вручную во Флоренции. Этот Луиджи держал мать за руку. Если бы это была греческая трагедия, Карелла отрезал бы этому Луиджи руку по локоть.
«Какая была погода, когда вы уезжали из Милана?» — любезно спросил Лоуэлл.
«В это время года в Милане всегда одно и то же», — ответил Фонтеро приветливо. — «Дождливо и холодно. Очень похоже на Париж.»
Два старых приятеля болтают о погоде.
Карелла хотел убить их обоих.
«Можем мы когда-нибудь поехать в Париж?» — спросила Эйприл у матери, одновременно показывая жесты.
Тедди ответила жестами: «Да, в следующие выходные, дорогая.»
«Правда?» — сказала Эйприл, широко раскрыв глаза.
Образ её матери, чёрные волосы и карие глаза. Говорила без умолку, постоянная болтушка — ну, в этом отношении она тоже была точно такая же, как её мать, за исключением того, что Тедди могла общаться только с помощью рук и глаз. Родившаяся глухой, она никогда не слышала человеческого голоса, никогда не слышала никаких звуков. Почти все за этим столом знали язык жестов, некоторые в совершенстве, другие в меньшей степени. За исключением посторонних, конечно. Они смотрели на руки Тедди, как будто она чертила в воздухе санскрит.
Эйприл была с помадой. Ей ещё не было тринадцати, а она уже наносила помаду. Тедди заверила Кареллу, что всё в порядке. Карелла не хотел думать, что его дочь взрослеет. Он не хотел думать, что его сестра выйдет замуж за человека, который отпустил убийцу их отца. Он не хотел думать, что его мать так скоро после смерти отца завела роман с каким-то итальянским жиголо. Год назад, в Рождество, она разрыдалась, когда только упомянули имя его отца. А теперь она открыто держалась за руку с мужчиной, который чертовски напоминал молодого Марчелло Мастроянни.
Может, я перебрал с вином, — подумал Карелла.
«Я люблю итальянскую мебель», — сказала Анджела.
Да, сестрёнка, — подумал Карелла. — Подлизывается.
«Да, она действительно очень красивая», — сказал Фонтеро.
Со всей скромностью, — подумал Карелла.
«И лампы тоже», — сказала Анджела.
Усугубляет нравственное падение, — подумал Карелла.
«Как называется ваша компания?» — спросил Лоуэлл.
«Мобили Фонтеро.»
«Можно мне ещё лазаньи, пожалуйста?» — спросил Марк.
Разговор то затихал, то возобновлялся, наполняя стол знакомыми звуками, за исключением голосов некомпетентного окружного прокурора и великолепно одетого мебельщика из Милана. Мать Кареллы последние два месяца сидела на диете. Теперь он понял, почему. Она по-другому укладывала волосы. Теперь он понял, почему. Он задался вопросом, как долго они знают друг друга. Как они познакомились. Как...
«Как вы вдвоём вообще познакомились?» — спросил Лоуэлл.
«Вы вдвоём.» Как будто они были подростками. Его матери было шестьдесят три года. Фонтеро было шестьдесят семь, если не больше. «Вы вдвоём.»
«Скажи ему, Луиджи», — сказала его мать и погладила его по руке.
Выглядит как школьница. Похоронные блюда ещё не остыли на столе. Он вдруг вспомнил о своём коротком пребывании в колледже, вспомнил, как играл бородатого Клавдия с Гертрудой в исполнении Сары Гелб, девушки, с которой он позже переспал — если это можно так назвать — на заднем сиденье отцовской машины.
Он очень скучал по отцу.
Луиджи рассказывал им о лучшей подруге Луизы...
Он говорил о матери Кареллы. Луизе. Луизе Карелле. Луиджи и Луизе. И, конечно, Луиджи был Луи на итальянском, второе имя Кареллы, Луи и Луиза, о, как мило!
Лучшая подруга Луизы Кейт, которая жила по соседству и была как-то связана с братом Луиджи во Флоренции (Firenze, как сказал Луиджи), которая предложила Луиджи зайти поздороваться, когда он будет в командировке в Америке, что он и сделал, сразу взяв такси...
«Это была ошибка», — сказала Луиза Карелла, и его мать закатила глаза. «Луиджи не знал, сколько это будет стоить, доехать сюда, в Риверхед.»
«Ты должен был запросить фиксированную цену», — предложила Анджела.
«Ну, дома нас всё время предупреждают о таксистах в этом городе, но я должен сказать, что ни разу не был обманут во время всех моих поездок сюда.»
«Как часто вы сюда приезжаете?» — спросил Лоуэлл.
«Три-четыре раза в год. Чтобы продавать свою продукцию американским дилерам. Но ещё и потому, что я люблю этот город.» Он улыбнулся. Красивые белые зубы. Зубы Марчелло Мастроянни. «Теперь у меня есть повод приезжать чаще», — сказал он и сжал руку Луизы, сжал руку матери Кареллы.
«Короче говоря», — сказала его мать, Луиза, — «я сидела там с Кэти за кофе, когда подъехало такси и из него вышел Луиджи...»
«Это было в октябре», — сказал Луиджи.
«Он был одет в серое пальто с чёрным меховым воротником...»
Как русский дипломат, — подумал Карелла.
«Без шляпы», — сказала Луиза.
Карелла заметил, что у Луиджи были густые чёрные волосы.
«Он подошёл к дому и позвонил в дверь», — сказала Луиза. — «Кэти, конечно, ждала его, но не так скоро. Он представился...»
«Я вскоре забыл, что пришёл поздороваться с подругой моего брата», — сказал Луиджи и снова сжал её руку, руку матери Кареллы, руку Луизы.
«Мы пошли ужинать, мы трое», — сказала Луиза.
«Я попросил Кэти присоединиться к нам из вежливости», — сказал Луиджи.
Ага, — подумал Карелла.
«И так мы познакомились», — сказала Луиза.
«Я вернулся уже в следующем месяце.»
«До Дня благодарения.»
«Мы разговариваем по телефону каждый день.»
«Мы знакомы с 15 октября», — сказала Луиза.
День рождения великих людей, — подумал Карелла, но не сказал этого вслух.
«Сегодня семьдесят один день», — сказал Луиджи.
Но кто считает? — подумал Карелла.
Его сестра посмотрела ему в глаза.
В них было что-то вроде предупреждения.
И ты, Брут? — подумал он.
Он также играл Цезаря. И переспал с Порцией после вечеринки в честь премьеры. За год и семь месяцев в колледже ему удалось затащить в постель только двух девушек, эдакий Лотарио. Как он вдруг стал сорокалетним? Ему пришло в голову, что с того дня, как он встретил Тедди, он ни разу не спал с другой женщиной. И не собирался этого делать. Он также никогда не испытывал ни малейшего желания к другой женщине. Он задался вопросом, со сколькими женщинами переспал синьор Марчелло, синьор Казанова, и не переспал ли он уже с матерью Кареллы. Луизой, с её стильной новой одеждой, стройной новой фигурой и элегантной новой прической. И задался вопросом, забыла ли его мать, что когда-то был нежный, любящий мужчина по имени Энтони Карелла, который был застрелен во время ограбления в своей пекарне, задался вопросом, что рано или поздно все, кто умирает, забываются, и подумал, что, как ни странно, Шекспир не забыт, я был Клавдием, я был Цезарем.
Он налил себе ещё бокал вина.
На этот раз предупреждающий взгляд бросила ему жена.
Он улыбнулся ей и поднял бокал в молчаливом тосте.
Она вздохнула и отвернулась.
Она ничего ему не сказала, пока не убедилась, что дети заснули. Карелла уже лежал в постели, когда она подошла к нему. Она села на край кровати, и при свете лампы, горящей на тумбочке, её пальцы и глаза сказали ему, что у неё на уме.
«Ты слишком много пьёшь», — сказала она.
«Да ладно тебе», — ответил он, — «несколько бокалов вина, что с тобой не так?»
«Всё началось в ноябре, когда убили Дэнни Гимпа...»
«Дэнни был осведомителем», — сказал он.
«Он был твоим другом.»
«Я никогда не считал его другом.»
«Он пришёл в больницу.»
«Это было давно.»
«Он пришёл, когда ты была ранен. А теперь он мёртв. И ты никогда не плакал по нему.»
«Он ничего для меня не значил», — сказал Карелла.
«А твой отец что-то значил для тебя?»
Карелла посмотрел на неё.
«Ты и за ним не плакал.»
«Я плакал», — сказала Карелла.
«Нет!» — кричали её руки. Её глаза сверкали. Он сразу понял, что она сдерживает огромный гнев.
«Я плакал внутри», — сказал он.
«Почему ты всё ещё так злишься на Генри?»
«О, ради Бога, он уже Генри?» — сказал Карелла.
«Твоя сестра собирается за него выйти замуж!» — сказал Тедди. — «Ты не имеешь права заставлять её чувствовать себя виноватой! Она его любит!»
«Любит!» — сказал Карелла.
«Это теперь ругательное слово?»
«Он проиграл дело!»
«Ты думаешь, он хотел этого?»
«Он позволил человеку, который убил моего отца...»
«Стив», — сказала она и положила руку ему на плечо. — «Сонни Коул мёртв. Ты убил его, Стив. Он мёртв. Забудь об этом, дорогой. Оставь это в покое.»
«Похоже, в последнее время все меня об этом просят», — сказал он и покачал головой.
«Что это значит?»
«Ничего», — ответил он. «Забудь об этом.»
«Ты никогда не говорил: «ничего, забудь об этом».»
Её руки остановились, в комнате внезапно воцарилась тишина. Она смотрела на него, казалось, очень долго.
«Стив?» — наконец спросила она. — «Ты всё ещё любишь меня?»
«Я обожаю тебя», — ответил он.
«Тогда в чём дело? В работе?»
Он покачал головой.
«Всё из-за этого?»
«Нет. Нет, я люблю свою работу.»
Она глубоко вздохнула.
И в тишине ночи она спросила его, почему он сегодня так много выпил в доме своей матери, и сначала он сказал ей, что не пил так много, всего один-два бокала вина, а потом признался, что выпил как минимум целую бутылку, но ведь сегодня Рождество, так что какого хуя, ей не нужно было начинать разговаривать с ним, как с каким-то пьяницей, это же не Томми Джордано, который пронюхивает свою жизнь в Санта-Фе или где-то ещё. Затем он признался, что его раздражало то, что его сестра даже рассматривала возможность брака с человеком, который позволил Сонни Коулу выйти из зала суда...
«Неважно, что всё закончилось тем, что я его застрелил, ты думаешь, мне это нравится?» — спросил он. «Застрелить человека? Ты думаешь, я стал копом, чтобы стрелять в людей на улице, в двадцати метрах от дома, где спят моя жена и дети, ты думаешь, мне это нравится?»
«Я думаю, работа на тебя влияет», — сказала она, а он ответил: «Не говори глупости.» Она сказала: «Я думаю, работа на тебя влияет, дорогой, ты изменился с тех пор, как убили твоего отца, ты уже не тот человек, за которого я вышла замуж», — и она начала рыдать, прижавшись к его плечу. Он сказал ей: «Да ладно, ничего не изменилось, я люблю свою работу. И я плакал по отцу, ты не знаешь, как я плакал. Я плакал и по Дэнни, он был моим другом, я знаю, что был, он практически умер у меня на руках! Боже, Тедди, ты что, думаешь, я не забочусь о людях, думаешь, у меня нет чувств?»
И вдруг он снова заплакал — или, может быть, впервые.
Она выскользнула из его объятий.
Она села.
«Послушай меня», — сказала она.
Он кивнул. У него текло из носа. Слёзы катились по его щекам.
«Если дело в работе», — сказала она, — «я хочу, чтобы ты уволился.»
Он покачал головой. Нет. Продолжал качать головой. Нет.
«Я не хочу терять мужа из-за работы.»
Слёзы продолжали течь из его глаз.
«Я не хочу, чтобы ты однажды застрелился.»
Он продолжал рыдать.
Наконец она выключила свет и легла в постель, прижав его к себе.
Он заснул, думая о том, что всего два дня назад видел женщину, разорванную на куски, как сырое мясо.
В голове Олли кружились образы сахарных фей, хотя Рождество уже наступило и почти прошло. А также образы ломтиков жареной говядины. И засахарённых бататов. И масляных бобов. И густого яблочного пирога с ванильным мороженым на слоёном тесте. И красных яблок сорта «Делишес», и груш сорта «Бартлетт», и шоколадных конфет «Бачи» с надписью, напоминающей надпись на печенье с предсказанием: «Душа женщины подобна поцелую ангела.» Лежа один в постели, он думал обо всех вкусных блюдах, которые его сестра подала сегодня на рождественский ужин, и забыл обо всех двух отдельных — так он думал — делах, которые он сейчас расследовал. Внезапно проголодавшись, он встал с постели и пошёл к холодильнику.
Он приготовил себе толстый сэндвич с генуэзским салями на ржаном хлебе, обмазанном маслом и горчицей, налил себе стакан цельного молока и отнес всё это к вертикальному пианино, которое он арендовал.
Была почти полночь.
Он сел и начал играть «Ночь и день».
Кто-то в здании крикнул: «Прекрати, придурок!»
Да похуй на тебя, — подумал Олли и продолжил играть.
Он должен был признать, что ещё не был джазовой величиной, но всё ещё впереди.
Уолтер Виггинс, более известный как Вигги-Крышка, любил часто бывать в баре на углу Сент-Себастьян и Бойл, потому что там очень часто бывали белые проститутки. Сегодня Вигги был в настроении для белой проститутки. Не для пуэрториканок, которые выглядели белыми, потому что были испанского, а не африканского происхождения. Ему хотелось настоящую белую проститутку.
Как чернокожий ребёнок, выросший в Америке, Вигги играл в баскетбол на школьном дворе, в тринадцать лет вступил в уличную банду, убедил двенадцатилетнюю девчонку из банды, что сосать член — это не то же самое, что заниматься сексом, в шестнадцать лет убил двух других чернокожих ребят из вражеских банд, а в восемнадцать лет решил, что борьба между бандами — это для дураков, пристрастился к кокаину, работая курьером у колумбийского наркоторговца, чей бизнес он позже приобрёл, застрелив того из полуавтоматического пистолета «Пустынный орёл», купленного у чернокожего торговца оружием.
Как взрослый мужчина, живущий в Америке, Вигги, которому только что исполнилось двадцать три года, зарабатывал больше, чем глава «Дженерал моторс», но всё ещё жил в Даймондбеке, почти исключительно чёрном районе города, всё ещё встречался с чёрными женщинами, ходил к чёрному парикмахеру, который знал, как стричь его волосы, и носил дорогую одежду, которую покупал в магазине на Конкорд-авеню, потому что чёрный владелец знал, что лучше всего смотрится на чёрном мужчине. Он любил есть стейк и картошку, но также любил капусту, жареную курицу и кукурузную кашу. Ему нравились телешоу и фильмы с полностью чернокожим актерским составом. Он не много читал, но когда читал, то в основном романы о преступлениях — ни один из них не был написан белыми писателями, которые, по его мнению, не знали ни черта о чернокожих ворах и даже не должны были пытаться. На самом деле, Вигги не доверял всем белым людям, потому что мужчины считали его преступником — которым он, кстати, и был — а женщины считали его насильником, которым он, кстати, не был и даже никогда не собирался. Он особенно не доверял полицейским, потому что в молодости слишком часто подвергался избиениям с их стороны, а теперь он платил слишком многим из них, чтобы они закрывали глаза на его небольшую торговлю контролируемыми веществами. Наличие в кармане нескольких десятков полицейских не вызывало доверия к системе уголовного правосудия.
Вигги вообще старался держаться подальше от белых районов, потому что чувствовал там презрение, наблюдение, подозрение и никогда не получал того уважения, которое заслуживал на своей территории. В результате его мир в значительной степени определялся отсутствием в нём белых людей. Именно поэтому он любил спать с белыми проститутками. Точно так же, как многие белые парни приезжали в центр города в поисках чёрных проституток, потому что эти девушки были чем-то вне их сферы, так сказать. В баре «Старлайт» часто бывали белые проститутки, поэтому он не удивился, когда около пятнадцати минут первого в рождественскую ночь в бар вошла длинноногая блондинка, села на стул справа от него и скрестила ноги, демонстрируя чулки с подвязками, которые могли бы сделать её порнозвездой. Эта миленькая девушка, безусловно, была на продажу. Однако, если бы она была пуэрториканкой, он бы её не хотел. Потому что, по его мнению, это означало бы, что она не белая, а просто спикой.
Америка была странным местом.
«С Рождеством», — сказал он.
«С Рождеством», — ответила она, повернувшись к нему и улыбнувшись.
«С Рождеством, мисс», — сказал чернокожий бармен. «Желаете чего-нибудь выпить?»
«Я буду мартини с джином «Танкерей»», — сказала она. «Со льдом. С цедрой.»
«Ещё скотч, мистер Виггинс?» — спросил бармен.
«Нет, Джон, я попробую то, что пьёт дама», — сказал Вигги и повернул свой стул к ней. «Что вы заказали, мисс?»
«Мартини с джином «Танкерей».»
«Звучит неплохо», — сказал Вигги.
«Да, это так», — ответила она и улыбнулась.
Он никогда в жизни не пил мартини. Он также не знал, что такое «Танкерей». Однако он видел много фильмов о Джеймсе Бонде.
«Смешанный или взболтанный?» — спросил он.
Ему не нравилось, что Бонд заводил романы с чернокожими девушками. А эта девушка выглядела очень белой. Но если так, то что она делала в чёрном баре в полночь в Рождество?
«Взболтанный лучше», — сказала она и улыбнулась.
«Взболтанный, да?» — сказал он. «Лучше, так думаешь?»
«О да», — ответила она. «Намного».
«Тогда, Джон», — сказал он, — «тебе лучше взболтать его и для меня.»
«Два мартини, сейчас будет, мистер Виггинс», — сказал бармен.
«Итак», — сказал Вигги блондинке, — «как прошло Рождество?»
«Очень хорошо, спасибо», — ответила она. «А у тебя?»
«Провёл его с мамой», — ответил он, что было правдой. Его мама не знала, что он торгует наркотиками. Она думала, что ему повезло как дневному трейдеру. Единственным человеком в его семье, который знал о его занятиях, был его двоюродный брат Эшли, один из его курьеров. Парень зарабатывал больше, чем отец Вигги, который был почтальоном. «А как насчёт тебя?»
«Прилично», — ответила она, но он заметил, что она не упомянула, с кем и как именно провела этот день.
«Санта был к тебе добр?» — спросил он.
«О да», — ответила она.
«Два мартини со льдом и цедрой», — сказал Джон.
«Спасибо, чувак», — сказал Вигги и поднял бокал к блондинке. «Будем здоровы», — сказал он, — «С Рождеством.»
«С Рождеством», — повторила она и чокнулась с ним бокалами.
Вигги попробовал напиток.
«М-м», — сказал он. «Хорошо.»
«Я же тебе говорила, правда?»
«Да, говорила.»
В её речи не было и следа испанского акцента, но многие из этих латиноамериканок в третьем поколении говорили по-английски так же хорошо, как и он. Последнее, что ему было нужно, — это завести роман с девушкой, заразившейся шестью болезнями в Сан-Хуане.
«Уолтер Виггинс», — сказал он, поставил стакан и протянул правую руку. Она взяла её в свою руку; она была холодной от напитка.
«Я Шерил», — сказала она.
«Приятно познакомиться, Шерил.»
Это имя не походило ни на одно из испанских имён, которые он знал, может, она всё-таки была белой. Или, может, еврейкой, что было ещё лучше. Если затащишь в постель какую-нибудь еврейку, она будет орать на всю чёртову округу.
«Ты живешь здесь, в Даймондбеке?» — спросил он.
Здесь жили несколько латиносов, может, она была одной из них. Ему захотелось отвести Джона в сторону и спросить, кто эта блондинка с длинными ногами и большими сиськами. Испанская проститутка или импортная?
«Нет, я провела день здесь с подругой», — ответила она.
«Она живёт здесь?»
«Её мать живёт.»
«Она чёрная?»
«Нет.»
«Латинка?»
Он посмотрел ей прямо в глаза.
«Белая», — ответила она. «Такая же, как я.»
«Где ты живёшь?» — спросил он.
«Там же, где и моя подруга. Мы соседки по комнате.»
«А где это?»
«В центре. На углу Гастингс и Палм. Рядом с Треугольником.»
«Хороший район», — сказал он. «Так что ты здесь делаешь?»
«Я же сказала. Мать моей девушки пригласила нас на Рождество.»
«Белая женщина живёт здесь?» — спросил он.
«У парка», — ответила она. «Да что с тобой?»
«Я думал, ты, может, пуэрториканка.»
«Нет. Но какая разница?»
«Никакой.»
«Так в чём же дело?» — спросила она. «Я имею в виду, в чём дело, ты что, из белых?»
Вдруг она ему понравилась.
«Выпей ещё», — сказал он.
«О, я вдруг стала достаточно белой для тебя?»
«Ты достаточно белая, дорогая», — сказал он и положил руку ей на бедро. Она посмотрела ему в глаза.
«Ещё один «Танкерей»», — сказала она бармену.
«А вы, мистер Виггинс?»
«Я присоединюсь к даме, конечно», — сказал Вигги и сжал её бедро. Она продолжала смотреть ему в глаза. Теперь она покачивала ногой. У неё были потрясающие сиськи в очень глубоком чёрном платье.
«Так что ты делаешь здесь, в «Старлайт»?» — спросил он.
«А что ты делаешь здесь, в «Старлайт»?»
«Надеюсь встретить великолепную блондинку из центра города на углу Гастингс и Палм», — ответил он. «Рядом с Треугольником.»
«И ты встретил её», — сказала Шерил и накрыла его руку на своём бедре своей рукой. Её рука больше не была холодной.
«Похоже, что да», — ответил Вигги.
Шерил посмотрела на часы. «Моя подруга заберёт меня через пять минут», — сказала она. «У нас есть машина и водитель. Хочешь поехать с нами в центр, дорогой?»
«Давай сначала выпьем», — сказал Вигги.
Лимузин был чёрным «Линкольн Таун Кар», за рулём которого сидел чернокожий шофёр. На заднем сиденье сидела ещё одна блондинка, одетая в чёрное платье, как у Шерил, чёрные туфли на высоком каблуке, как у неё, чёрное пальто из ткани, идентичное её, с маленьким чёрным меховым воротником на шее. В машине было тепло и пахло дорогими духами. «Привет», — сказала другая блондинка, протягивая руку. «Я Тони». Вигги сел на сиденье рядом с ней и взял её руку. «Привет, дорогая», — сказала она и наклонилась через него, чтобы поцеловать Шерил в щеку. Он почувствовал её грудь у себя на руке. Её платье было высоко задрано на бёдрах. Дверь со стороны Шерил захлопнулась. Она подсела ближе к нему. Чёрный брат сел в машину и устроился за рулём.
«Мы едем домой», — сказала ему Тони, и тонированное стекло, отделяющее переднюю часть салона от задней, сразу же поднялось.
«Извините, дамы», — сказал Вигги, — «но сколько это мне будет стоить?»
«Один миллион девятьсот тысяч долларов», — сказала Тони.
Он повернулся, чтобы посмотреть на неё.
Она держала на коленях автомат АК-47.
