А сытый активнее еду аннигилирует, юродивый аспид. Анафеме!
Реджи остался один.
Вблизи бейсбольное поле впечатляло не так сильно, как он надеялся. Базы были аутентичными, но плоскими и выцветшими. Была и насыпь, но низкая и не по центру, а если там и был брусок подающего, то он ушел под землю. Линий баз не было совсем – это удручало больше всего. Он-то представлял себе прямые белые линии бесконечной длины, нарисованные четко, как по линеечке.
Реджи поправил спортивную сумку на плече. Он шел нарочито расхлябанно: ковырял носками землю и поднимал клубы пыли, плевался и не смотрел, куда попадает. Дотащившись до основной базы, он бросил сумку, не глядя, куда укатились биты и сколько мячей ускакало в заросли бурьяна. Он кашлянул – этот звук известил о его присутствии и пренебрежении к тем, кто мог его услышать, – и вытер ладони о футболку. Почувствовал, как вспотели подмышки и растущие на них волосы.
Он схватил биту и взвесил в руках: позамахивался, не зная, что от нее требуется, но все-таки наслаждаясь процессом, а затем отбросил ее и подобрал другую. Да, эта подойдет.
Он взял мяч, подбросил в воздух и сразу же потерял его в зареве заката. Но он был мальчиком, он делал так уже миллион раз; и даже ослепленный, он уверенно махнул битой и ощутил, как та приятно дернулась от удара, а затем услышал, как мяч ускакивает по внутреннему полю и юркает в траву на внешнем.
Натренированными на мусорбольном поле ушами он подсчитал количество скачков. Это поле было больше. Классно, так и должно быть. Он вот уже пять лет издалека смотрел, как невероятно высокие и невероятно талантливые старшеклассники играют здесь по выходным и по вечерам, а иногда и в учебное время. Последнее поражало Реджи бесконечно. Небрежная грация каждых броска и поимки мяча почему-то потрясала его сильнее, чем профессиональная, по телевизору.
В тот день поле было свободно. Из-за жары, рассудил Реджи, ощущая, как пот катится по ресницам. Неважно, он-то поиграть пришел. А потом, глядишь, подтянутся и подростки в обнимку – по двое-трое, с сигаретами в зубах – и обнаружат его, мальца двенадцати лет, который играет так, будто родился на скамейке запасных.
Реджи обернулся и поискал в сумке новый мяч. Не нашел ни одного и вгляделся в бурьян, но поленился вставать на колени и обшаривать его в поисках мячей. Вместо этого он надвинул кепку пониже и пробежал через поле с битой в руке. Он нашел мяч, который только что пульнул, и запустил в обратную сторону. Почему бы и нет? Эта идея была изящна в своей простоте,
Лето догорало, как сигарета. Реджи почти физически чувствовал, как тают месяцы – как рука или нога, когда отходят от онемения, и в тело впиваются иглы. Тут он переключил внимание на свое тело, загорелое, крепкое, проворное. При желании он мог бы играть всю ночь, кто бы его остановил? Он почувствовал себя неуязвимым и сразу понял, что действительно неуязвим.
Он нашел мяч, подобрал, подбросил в воздух и ударил по нему. Тот стукнулся об ограждение вокруг зоны бьющего. Не успел мяч остановиться, как Реджи ринулся к нему, на этот раз быстрее, схватил, подбросил снова, почувствовал, как напряглись мышцы спины, – образцовый удар. Снова пошел за мячом.
Он почувствовал усталость от бессмысленных повторений одного и того же, и это было так приятно, так по-взрослому… При желании он мог довести до совершенства все удары.
Да делать больше было и нечего. Величайший замысел провалился, когда Джеймс потерял Монстра. Узнав об этом, Реджи даже испытал некоторое облегчение, но все равно немного озлобился на Джеймса. Погорел, как ребенок! Слишком быстро заснул, видите ли.
Да еще Вилли пару дней назад приперся на мусорбольное поле и устроил сцену на глазах у Джеймса и прочих игроков. Орал на Реджи за то, что тот пошел воровать Монстра без него. Хныкал, что видел свет фонариков в домике на дереве, что его не берут на мусорбол, что его вообще никуда не берут. Реджи отвел его в сторонку, кивнув остальным, мол, играйте дальше, это ненадолго. Вилли выглядел дико с одной рукой, красным лицом и не в состоянии держать равновесие. Реджи не злился, но был скуп на слова и постарался отправить Вилли восвояси. Буквально подтолкнул Вилли в сторону дома и почувствовал, насколько хрупкий и вялый хребет у него под футболкой.
Но за Вилли заступился Джеймс, и начались сложности. Реджи не первый день ожидал этого от Джеймса. После фиаско с Монстром Джеймс презрел все даже отдаленно связанное с весельем, всегда уходил домой вовремя и говорил о новом учебном годе с теплом и предвкушением. Даже на мусорбольное поле его было почти не затащить.
Подозрения подтвердились: Джеймс был на стороне Вилли. Реджи попытался разобраться в своих чувствах и замолчал. Ненадолго, чувств было не так много. Он велел Джеймсу не лезть не в свое дело, и грянул скандал. Реджи уже не помнил конкретики, но Джеймс кричал что-то о дружбе, о том, что нельзя выкидывать людей, как мусор, и прочее. У Реджи разболелась голова.
Реджи выбрал ответку, которая не могла не заткнуть Джеймса:
– Когда к нам приходил твой отец, он ничего о Монстре не говорил, если тебя вдруг это напрягает.
Он испытал сожаление, говоря об этом вслух, хотя и не понимал, почему именно. Он знал, что факты сами по себе не вредны, если их игнорировать. Джеймс, однако, рассердился, но в то же время растерялся и ни одну из эмоций не смог перевести в действие, отчего мгновенно сдулся. Реджи возликовал, и тут на защиту Джеймса встал Вилли и все испортил.
Чуть ли не с пеной у рта Вилли выскочил вперед и слабенько, по-девичьи ударил Реджи в грудь – ерунда, но не успел Реджи ответить, как Вилли ударил снова, на сей раз – в подбородок, затем – в нос, в горло, и хотя по отдельности удары были ничтожны, но вместе эффект оказывали. Реджи попятился и прикрыл руками лицо. Он чувствовал, как Вилли бьет головой ему в грудь, как в щеку влетает горячий плевок, как бок расцарапывают ногти, и ничего не мог понять, ведь мальчики так не дерутся. В атаке Вилли не было никакой системы, если это вообще можно было назвать атакой, и Реджи задохнулся от жара вокруг шеи – ему вдруг стало страшно. Страх быстро перерос в гнев, поскольку напомнил ему о прошлогоднем Реджи, который плакал над малейшей царапинкой и жалел себя, если никто не целовал его бобо. Он знал, что уже не тот, знал, должен был усвоить намертво.
Он отклонился в сторону, подняв плечо для защиты, и почувствовал, как Вилли всем весом влетает ему в спину. Вилли захрипел, а Джеймс удивленно вскрикнул. Вилли обхватил рукой колени Реджи и нечаянно ткнул ему обрубком в пах. Больше от отвращения, чем от чего-то еще, Реджи инстинктивно поднырнул вправо, и оба мальчика кубарем покатились по земле. Двурукий Реджи встал на ноги первым.
Вилли замахнулся на Реджи, но очень уж медленно, Реджи даже успел разглядеть шрам от братания у него на ладони. Ну и воспользовался моментом. Ага, все просто – он понял, как победить. Сделал шаг вправо и нанес Вилли удар в грудь. Вилли закашлялся и, к своей чести, сразу же замахнулся снова. Реджи вновь ушел вправо и ударил Вилли в грудь, заставив отшатнуться. Джеймс лихорадочно мелькал где-то на фоне, словно страстно хотел поучаствовать и раздать тумаков, но почему-то не мог. Вилли фыркал и кашлял, но не сдавался, его лицо стало таким же безобразным, как тело, но Реджи продолжал уходить от его оставшейся руки: вправо, вправо, вправо.
Устав кружиться и избивать воздух, Вилли, задыхаясь и плача, наконец рухнул на землю. Он был унижен на глазах у всех мусорболистов: сопли, слезы, слюни каскадом лились по лицу и шее. С большим опозданием Джеймс нашел в себе смелость подойти к Вилли. Он поднял его, обхватил тяжело дышащего друга и прижался к его мокрой горячей щеке своей.
Вместе они уковыляли прочь. Несколько часов спустя, когда Реджи сам покинул мусорбольное поле, он знал то, чего не знал никто. Он никогда не вернется.
Футболка Реджи стала ему второй кожей, пот словно приклеил ее к телу. Он содрал ее и бросил на землю. Ударил по мячу и сбегал за ним. Ударил и сбегал еще раз. Больше никакого мусорбола, только бейсбол. Хотя нет, и не бейсбол, нечто большее, какие-то секретные учения, которые он не мог заставить себя бросить. Он точно не знал почему. Голова закружилась, легкие заболели. Натянутые мышцы дрожали и грозили порваться. Это была пытка, неизбежная и необходимая, как прокол ушей, как татуировка, как распитие спиртного.
Зрение отказало. Осталось только марево тусклого света, но он руководствовался остальными чувствами: запахом пота, беспокойным шелестом сухой травы, грубой текстурой ленты, обмотанной вокруг биты. Чем сильнее сужался фокус, тем уверенней в своей силе и хитрости он становился. Его мозг не заточен запоминать числа, как у Джеймса, или создавать ассоциации, как у Вилли. Его мозг скорее найдет лазейку – вот хоть как стянуть ответы из стола училки. Или как наладить связи с более серьезными, могущественными людьми, пока ты сам еще таким не стал. Это как раз и происходило на том поле, куда не смел ступать ни один его ровесник.
Его поглотило чувство собственного превосходства. Долгое время он чувствовал, что его природные способности хуже, чем у Джеймса и Вилли. С Джеймсом он познакомился в третьем классе, и первое, что оценил в нем, – умение держать удар.
Точно! Теперь он вспомнил. На перемене, за рукоходом, группа детей постарше взяла Джеймса в шейный захват, и он аж посинел. А когда наконец освободился, последовал шквал ударов, и Джеймс, весь в крови, отошел. Реджи ждал, что он пойдет к медсестре, приложит к больным местам лед, но вместо этого Джеймс только отвернулся и смачно отхаркался кровью. Реджи издалека любовался, как эти красные сгустки смешиваются с асфальтобетоном. В тот день Реджи пошел с Джеймсом на контакт, и к вечеру они подружились.
С Вилли Реджи был знаком еще дольше: с подготовительной группы детского сада. Тогда они были одной комплекции, как и много лет подряд. Он помнил, как стоял на коленях в песочнице на детской площадке и как Вилли учил его строить фантастические подземные лабиринты. Вилли понравился ему этим и продолжал нравиться тем, что изобрел в первом классе (смоляные ямы из расплавленного шоколада для пластмассовых динозавриков), во втором классе (фотографии НЛО, подделанные с помощью картонных фигурок и чистых окон) и так далее.
Но с годами Реджи все чаще оставался на перемене в классе, чтобы сделать работу над ошибками, а на Джеймса и Вилли смотрел в окно, кипя от злобы. «Что я делаю не так?» – думал он. А теперь знал, что все делал так. Потому что вот он, умнее, сильнее и свирепее своих бывших товарищей по игровой площадке, и вся зависть перешла в некое подобие жалости.
Физическое развитие Вилли остановилось, а вот Реджи вырос и окреп. Зубы Вилли разошлись в разные стороны, а молочные зубы Реджи с боем вырвались на волю, и их место заняли более крупные и крепкие. Реджи стало казаться, что Вилли потерял руку, потому что та утратила всякую полезность: она не могла помочь Вилли, а потому отвалилась и сдохла. Даже разум Вилли отказал: зациклился на бессмысленных играх слов. Реджи подумал, что Вилли пожалеет, когда наконец-то поймет, сколько всего в жизни он упустил.
Трансформации Джеймса были не столь радикальны, но наметанный глаз Реджи замечал все: тревожность, застенчивость, помешанность на будущем, которое уже спланировали родители. И хотя физически Джеймс не уступал Реджи, он не мог и шагу ступить, не споткнувшись об одну мысль и не налетев на другую. Реджи снова ощутил, что находится на пике чувств, и его охватил восторг.
Было столько всего, о чем он больше не мог рассказать Вилли с Джеймсом: ругательства старшеклассников, смех и мимолетные прикосновения девочек постарше, приятное давление толстой котлеты денег в заднем кармане вместо жидкого позвякивания мелочи.
Но в первую очередь Реджи не мог рассказать Вилли с Джеймсом, что узнал о Мэле Германе. Несколько недель назад он снова пробрался в школу. Он никому об этом не сказал, потому что больше не нуждался в чьем-либо восхищении. На сей раз он едва дождался заката и сразу стал экспериментировать с окнами на первом этаже, пока одно из них не открылось. Внутри его охватил знакомый холод, но мальчик решительно шагал по темноте, внушая себе, что это как в первый раз нырнуть с головой. Вряд ли он утонет.
Когда он вышел из школы некоторое время спустя, у него в кармане шорт лежал фонарик, а под мышкой был зажат рулон с остальными картинами Мэла. Вместо того чтобы пойти домой, Реджи сделал крюк, забрался в домик Вилли на дереве и уселся в нем, скрестив ноги, один. Он увидел объекты, которые могли находиться у Мэла дома, искаженные фигуры – возможные проекции его отца. У Джеймса анализировать все-таки получалось лучше: чем больше Реджи изучал картины, тем меньше был уверен в своих выводах.
Он вернулся к первой украденной картине и посветил фонариком на ту деталь, с которой все началось: на грузовичок, сбивающий человека. В начале лета это тянуло на чистосердечное признание, но теперь Реджи пригляделся и обнаружил нечто совершенно иное. Это был не грузовик, не машина, ничто. Просто каракули. Человек под колесами – это не человек и не колеса. Он не понимал, как они втроем совершили одну и ту же ошибку.
Затем Реджи сделал нечто, что Джеймс и Вилли назвали бы форменным безумием. Он спустился из домика со всеми картинами Мэла Германа, кроме первой, которую оставил висеть на стене, и дошел до самого дома Мэла. Какое-то время он стоял в тени. Внутри играло радио, текла вода в ванной. Затем он услышал ругань: грубый стариковский голос и редкие неуверенные реплики Мэла. Реджи аккуратно положил картины Мэла рядом с входной дверью, придавил камнем и пошел домой.
Два дня спустя картина Мэла Германа, абсолютно новая, лежала у Реджи на пороге. Реджи стоял и рассматривал ее. Это какой-то бред. Или нет? Вон тот квадрат – это не мусорбольное ли поле? А вон та прямая линия – не бейсбольная ли бита, которой он угрожал Мэлу рядом с его домом? В сущности, это было неважно, ибо картина была огромной, блестяще-синей и великолепно грозной. Реджи хотел понять, что она значила, и этого желания понять почему-то оказалось достаточно.
Реджи повесил ее на стену в своей спальне, и она стала еще понятнее. Цвет был просто цветом, краска – просто краской. Мэл Герман был просто ребенком, наносил краску как заблагорассудится. Это открытие захватило дух: внезапно Мэл перестал быть врагом. Он представил себе, как через две недели кончаются каникулы, Мэл, по обыкновению, слоняется по коридорам, и у них завязывается разговор. Поразмыслил, что они могут друг другу сказать. Наконец, предался мечтам о том, как Мэл откроет ему заново мир, ведь в одном Реджи не сомневался: Мэл Герман был важнее, чем казалось.
Воздух был тяжел и колюч. Он подбросил мяч, махнул битой, побежал. Удар, пробежка. Удар, пробежка. У Реджи дрожали колени, с носа стекал пот. Он попытался отдышаться и не смог, но ему было все равно. Он так и метался туда-сюда, с нездоровым любопытством прикидывая, когда упадет без сил. Удар, пробежка, удар, пробежка.
Смеркалось. Светлое время суток, зажатое в тиски комендантского часа, все лето казалось коротким и дефицитным. Но кому оно нужно, это светлое время? Перед подслеповатым Реджи развернулась Ночь – казалось, ее можно исследовать вечно, в ней можно жить. Он пил воздух, как темную воду, и привык к нему, обнаружил кислород, решил, что он ему нравится, нет, что он его любит.
Взошла луна, и настал комендантский час. К черту. Пусть приходят все: подростки, взрослые, убийцы, полицейские с фонариками и дубинками. Если они придут и заберут его, он станет еще сильней, ведь он превратится в одного из них. Реджи закрыл глаза, когда те совсем перестали видеть, и почувствовал, как прожилки бейсбольного мяча упираются в такую же жесткую ладонь, как тяжелая бита поднимается с еще более тяжелого плеча, и напрягся как только мог. Удар, пробежка, удар, пробежка, удар, пробежка.
Хорошие мальчики заслуживают прощения
– Как ты умудряешься столько всего видеть? – воскликнула с кровати мисс Босх.
– Держу свои дурные глаза открытыми, – пожал плечами Мэл Герман и стал рассказывать, какие ужасы произошли за последнее время в городе. Старушке показалось странным, что летом пролилось столько крови. Она заявила, что весна знаменует рождение, а осень – умирание. Мэл не согласился, мол, не в этом году.
Каждый день он старается ей что-нибудь рассказать: либо подслушивает работодателей, либо запоминает из криминальной хроники, ставшей его любимой рубрикой. Теперь Мэл Герман читает газеты, а не раскидывается ими. Все это он ей тоже рассказал, потому что лукавые улыбочки и сухие, недобрые смешки ему импонируют.
Мэл рассказал вот что: четверо детей мастерили на заднем дворе бомбу, и она взорвалась у одного из них на коленях – он лишился четырех пальцев и волос на макушке. Дети несколько недель любовались образовавшимся пятном и удивлялись, почему никто не удосужился вывести его.
Какой-то взрослый прострелил себе руку из охотничьего ружья. На озере Грэйсон подросток проткнул бровь рыболовным крючком. Любопытная девочка засунула язык в алюминиевую банку, и банку пришлось разрезать с помощью хирургов. В местном кинотеатре женщина упала плашмя, и на темном липком полу появилась кровь, но никто не понял откуда. Травма головы? Разбитая губа? Кошмара в этом году вообще стало больше – Мэл мог это подтвердить. Колени ободраннее, порезы глубже, царапины страшнее, колотые раны такие тяжелые, что кровь начинает хлестать только через минуту – так долго копится.
– Они не верят тем, кто не истекает кровью, – сказала мисс Босх, которую было почти не слышно из-за старого ржавого лязгающего вентилятора. Мэл подумал, что она о себе, о том, как медленно угасает без видимых симптомов: без ран, без крови, без пластиковых трубочек в носу, как у его отца. С каждым днем Мэл проводил все больше времени у кровати мисс Босх, пристально смотрел на ее мерно двигающуюся грудную клетку и думал, не станет ли следующий вдох последним.
– Порисуй мне, – попросила она однажды.
Она знала о его картинах. Он не помнил как, но однажды летом она вытянула из него эту информацию.
– Нет, я не хочу, – отказался он, и тут же в душе разгорелся пожар. Никто не просил его порисовать с тех самых пор, когда брату понадобились обложки для альбомов группы.
Мэл все равно знал, что мисс Босх не нужны его рисунки, она это говорит из вежливости. Он был убежден, что она останется безразлична к его творениям, как брат, или не поймет, как мистер «Бад» Кэмпер. Нет, мэм, спасибо, мэм.
Мэл не знал, что делать с мистером Кэмпером, который однажды летом пристал к нему на улице. Он сказал, что на протяжении нескольких дней звонил Мэлу домой, но никто не брал трубку, а при личном визите никто не открыл. Мистер Кэмпер, как всегда – с неухоженной бородой, длинными волосами и в мятой одежде, был не на шутку взволнован. Он сказал, что в ближайшем мегаполисе есть академия искусств. Сказал, что Мэлу предложили стипендию. И попытался прямо посреди улицы показать Мэлу листовки, брошюры и бланки для заявлений.
У Мэла так сильно билось сердце, что вены у горла перекрыли кислород. Он не глядя взял у мистера Кэмпера брошюры и унесся, сверкая пятками, чувствуя, как по спине стекает холодный пот. Мистер Кэмпер кричал, что Мэл должен ему позвонить, и поскорее, потому что крайний срок подачи документов в академию наступает уже через десять дней – времени мало! Мэл отделался вежливым: «Спасибо, мистер Кэмпер», а в ответ услышал: «Прошу, зови меня Бад!»
Дома Мэл швырнул бумаги в мусорку.
Через несколько дней он пришел домой с ежедневной прогулки не с пустыми карманами: ему заплатили мисс Босх, мистер и миссис Гуроны, мисс Дейзи, мистер Колман и прочие. Отец ждал его в гостиной с бумажками в костлявом кулаке.
Мэл оцепенел. В руках у отца были брошюры и бланки заявлений от мистера Кэмпера, только смятые и заляпанные томатным соусом, кофейной гущей и свиным жиром. Отец потряс бумагами, часть выпала из руки. Он был сердит. Он всегда сердит, но тогда взъярился особенно. Громко орал, брызгал слюной. Мэлу оставалось только стоять в защитной стойке.
Через несколько часов вопли улеглись, но Мэл все еще не понял, за что же на него так орали. Отец не потребовал выкинуть бумаги обратно. Не потребовал и поступления в академию искусств. Он только гремел синим кислородным баллоном и голосил, что его оставят умирать одного. Закашлялся, начал задыхаться, из красных глаз потекли слезы недоверия. Отец потребовал его искупать. Мэл отсоединил кислородный баллон и помог отцу пройти в ванную. Затем раздел его и усадил в чуть теплую воду.
Отец казался легче того лезвия, что упиралось Мэлу в грудь.
Пока отец благополучно плескался в ванне, Мэл пошел к себе в спальню и захлопнул дверь. Содрал с себя грязную черную футболку, а затем, как и каждый вечер, аккуратно вынул то, что носил у сердца все лето: нож брата, «выкидуху» на жаргоне старшеклассников. Раскрыл его и стал смотреть, как тусклый свет лампочки с потолка серебрился на его чистом остром клинке.
Когда отец попросил вытащить его из ванны, Мэл стиснул оружие. Мэл знал: этот нож – путь на волю, гораздо лучше любой дурацкой академии искусств, любой дурацкой стипендии.
Телефон с тех пор разрывался почти каждый вечер. В первый раз Мэл ответил, но это оказался мистер Кэмпер, и Мэл, не сказав ни слова, повесил трубку.
– Стипендия – это не про тебя. Так? – уточнила мисс Босх, едва услышав о предложении мистера Кэмпера. Мэл не хотел ей говорить, но почему-то проболтался. Он пожал плечами. Старушка выглядела как никогда тощей и слабой. Она умирала, по ней это было так же очевидно, как родство Мэла с отцом, но вместо того, чтобы махать руками, как утопающий, она шла ко дну, как кирпич.
– Такого, как ты, ни в какую академию не возьмут. – Мисс Босх залилась хриплым, трескучим смехом. – Ведь так?
Затем она попросила ей порисовать, и теперь повторяет это каждый день. Но Мэл принял решение: никакого больше рисования, все. Если он прекратит эти глупости здесь и сейчас, исчезнут все те горести, что он приносит отцу, мисс Босх, мистеру Кэмперу и, наконец, самому себе.
Однажды вечером, когда он готовил отцу на ужин яйца пашот и тост, а новообразованные ругательства «стипендия» и «академия» все еще слетали с отцовских губ, Мэл услышал на крыльце какие-то звуки. Он отошел от плиты и заглянул за занавески, боясь увидеть мистера Кэмпера.
Вместо этого он увидел своего однокашника, Реджи Филдера, и стопку его школьных картин, сложенных под тяжелый камень. Он сразу вспомнил, как пару недель назад этот Реджи стоял у его гаража с Джеймсом Валом и одноруким Вилли Ван Алленом и угрожал ему битой. Недолго думая, Мэл схватил нож брата и, преисполненный решимости, готовый на все, встал у двери с ножом наголо. Даже дыхание задержал.
Но рука невольно опустилась. Реджи Филдер ушел. Когда Мэл вышел и увидел все в деталях, камень напомнил ему надгробие. Под ним картины Мэла все равно что мертвы.
И в тот же вечер произошло воскрешение: Мэл Герман решил написать последнюю картину.
Дом Реджи оказался еще меньше, чем у Мэла. Новую картину, последнюю, Мэл оставил у Реджи на пороге, тоже похоронив ее под камнем. Даже сам Мэл точно не знал, что усмотрел бы в ней Реджи. Предупреждение? Приглашение?
Мэл почему-то хотел не напугать Реджи, а привлечь его безопасными способами. Вроде как не лезвие показать, а рукоять.
– Порисуй для меня, – потребовала мисс Босх несколько часов спустя. Ее голос – как тонкий листок бумаги, как будто заявление на поступление в академию искусств, которое уносит ветер.
Мэл помнит, как мисс Босх жаловалась на то, что горожане «не доверяют тем, кто не истекает кровью». Возможно, говорила она все-таки не о себе. Возможно, она говорила о Греге Джонсоне или о Вилли Ван Аллене. Чистенькие места преступления подозрительны: где кровь, кроме запечатленной где-нибудь на картине Мэла? Смерть, думает Мэл, – подозрительней всего на свете, ведь когда тела больше нет, как убедиться в том, что оно вообще когда-либо существовало? Брат Мэла пропал, но это не значит, что он мертв, так что и надгробие с надписью «Грегори Джонсон» в действительности ничего не доказывает.
Во время подработок Мэл нашел новые свидетельства своей правоты: он почувствовал, что горожане перестали в массе своей верить в водителя-маньяка. Да, очевидно, произошло нечто кровавое. Но убийство? Когда? Кто сказал? Убийство без жертвы и без злоумышленника – это не убийство, это несчастный случай.
– Жуйте, – наставляли своих детей мистер и миссис Гуроны. Мэл натирал новый линолеум в столовой и смотрел, как сытая и изнывающая от скуки семья Гуронов работает челюстями, превращая еду в безвкусное месиво, которым невозможно подавиться. Мэл видел, как вечером эти дети заскучали настолько, что стали трогать конфорки и поглаживать битое стекло. Это было явно стремление к риску. Мэл видел, как они заползли в дом в восемь и начали спорить, что и когда смотреть по телевизору. Сдули пыль с настольных игр, потеряли пару пластмассовых фишек, раздали бумажные деньги, избрали банкира… Правила бесплатной парковки вызвали жаркие дебаты, довольных не осталось.
– Ох уж этот комендантский час, – вздыхала мисс Дейзи в трубку, пока Мэл мыл пол на кухне. Болтая с кем-то по телефону, она отхлебнула чаю и начала судачить о Вилли и Ван Алленах, которые вроде бы никак не вылезут из черной полосы. Мистер Ван Аллен уже сто лет сидит без работы, а миссис Ван Аллен якобы очень уж громко смеялась в отделе хлопьев и плакала в ладонь перед детской площадкой.
– Мы сами заправили эту постель, – шепнула она в трубку, пока Мэл ходил к черному ходу слить грязную воду.
– Сладких снов, – сказал мистер Колман, заходя в спальню к своим укутанным одеялами детям. Мэл молча стоял и ждал оплаты, пока мужчина жевал кубики льда из очередного напитка. Мистер Колман прочистил горло и заговорил о своем детстве, о детских травмах и несчастных случаях, некоторые из которых были вовсе не случайны.
– Быть ребенком в целом довольно опасно, так было всегда, – сказал он Мэлу, пожимая плечами.
Теперь, когда Мэл Герман бросил рисовать, это перестало быть для него таким важным. Он по-прежнему слышал все, но ему больше незачем было что-либо запоминать.
– Ничего не делать – все равно что умереть, – прокряхтела мисс Босх, напрягая высохшие, обдуваемые вентилятором глаза.
Мэл ощутил тяжесть выкидного ножа и спросил себя: убийство мисс Босх было бы актом жестокости или милосердия?
– Ничего не делать, Мэл Герман, – это не такая быстрая смерть, как от грузовика, – продолжала она с кровати, – но любой родитель скажет ребенку, что стоять столбом посреди дороги нельзя. Знаешь почему? – Мисс Босх улыбнулась своей фирменной лукавой улыбкой. – Если хочешь жить, шевелись.
Обычная, ничем не примечательная могила
Комендантский час отменили!
По всему городу родители объявляли это, подняв глаза от газет. Некоторые отнеслись к этому скептически: все равно, мол, нечего детям шастать по улицам, когда темно. Другие криво ухмылялись, читая спортивный раздел: они сами вспомнили головокружительный трепет от безумной пробежки по полю, которое с приходом ночи заливала синева. Некоторые реагировали неожиданно и непредсказуемо: миссис Ван Аллен, к примеру, которая яростно захлопала в ладоши, будто в их жизни началась новая эра. А вот мистер Ван Аллен сидел за кухонным столом, трясясь, сжав руки в кулаки, может быть проклиная убийцу, этого сукина сына, который в итоге остался безнаказанным. Другие взрослые были даже не в курсе, например мать Реджи. Она, как обычно, проснулась поздно и, выходя за дверь, взъерошила сыну волосы. Реджи пригладил их машинально: это меркло в сравнении с тем, что комендантский час отменили!
Дети все поняли. Минуло почти три месяца с тех пор, как водитель грузовика сбил Грега Джонсона, и еще больше с тех пор, как Вилли Ван Аллен потерял руку. Очевидно, взрослые решили, что эти два события никак не связаны – не более чем роковая случайность – и что, если убийца и правда был, он давным-давно покинул город.
И вот в последний момент, на второй неделе занятий к детям вернулось лето – не такое опасное, как раньше, а значит, и не такое желанное. Кто-то пинал грязь в кругу, как на ярмарке в начале лета, а кто-то удивлялся, зачем они вообще братались на крови, если не ради нарушения комендантского часа. Вечер пятницы уступил утру субботы, и мальчики проснулись в абсолютно безопасном городе, и теперь им показалось, что из тела высосали кровь.
Им ничего не угрожало.
* * *
Длинные когти вампиров хлестали их по щекам. Нет, это были ветки деревьев, встречающиеся на пути. Но они не могли, не хотели останавливаться – неслись быстрее ветра.
Той ночью Реджи бежал впереди, но только потому, что им было совершенно некогда теряться. Он пробирался сквозь колючие кустарники, перепрыгивал через упавшие клены, преодолевал густые подлески. Следом за ним бежал Вилли, не отрывая от белой футболки Реджи глаз, привыкших к лунному свету. Он с ужасом вспоминал оброненные яйца и выброшенное молоко и дал себе зарок никогда больше не опаздывать. Следом за ними, отставая на несколько метров, бежал Джеймс, которому деревья, палки и камни почему-то мешали больше всего. Отчасти в этом, конечно, был виноват Вилли, который отгибал ветки, и они лупили Джеймса по лицу.
Женщина кричит? Нет, всего лишь ветер.
На следующий же день после отмены комендантского часа случилось ужасное. Первым об этом узнал Джеймс: подслушал через дверь, как ахает в трубку мать. Отца не было дома, он опять работал допоздна, но Джеймс и так понял, что что-то происходит. Мать повесила трубку, пересказала все Луизе, затем позвонила подруге, следом – другой, и таким образом весть, а вместе с ней и предположения о личности злоумышленника разнеслись по телефону, доходя до всех горожан, включая особенно любопытных детей. Джеймс прижимался ухом к щели под дверью, стараясь не дышать. Он, разумеется, знал, что Реджи и Вилли захотят узнать об этом – им нужно было знать, – вот только боялся им говорить. Ведь Реджи тогда захочет сам все увидеть.
По крыше раздался топот, в окне повисла физиономия Реджи – как в старые добрые времена. Джеймс по привычке впустил его в комнату. По гримасе Реджи сразу стало ясно, что он в курсе. Сейчас был момент истины: если бы хоть один засмеялся, улыбнулся, отогнал страх… Но момент был упущен, а молчание только усугубило ситуацию. И вот Реджи Филдер и Джеймс Вал, некогда лучшие друзья, стояли друг напротив друга и не могли выдавить ни слова.
Они вылезли, спустились, зашли за Вилли, покидав ему камни в окно, и затаились под домиком на дереве. Они ждали. Пять минут, десять. Наступила ночь. Жаркий ветер ласково ерошил им волосы, как будто они стояли у костра.
Пока они ждали, Джеймс поглядывал на Реджи. Насколько он понимал, конфликт, что завязался на свалке, не исчерпан. Он не мог простить себя за то, что не пришел на помощь Вилли, что испугался, а потому до сих пор ждал нового удара. Но он понимал, что сейчас даже до этого никому дела нет.
Вилли выбежал – да, выбежал! – на улицу, и сразу стало ясно, что Ван Аллены тоже в курсе, потому что из дома донеслись недоуменно-гневные возгласы:
– Зря отменили комендантский час, я же говорил!
– Барри, за что они с нами так?!
Брекеты Вилли блестели в распахнутом рту, а глаза сияли. Какое-то время мальчишки просто стояли и смотрели друг на друга. Если бы они проронили хоть слово, чары могли бы рассеяться; если бы кто-нибудь из них набрался смелости сказать: «Нет, это безумие, не нужно нам на это смотреть» – двое других могли бы и согласиться, но…
Из дома послышались вопли и звон ключей, и они решились. Они снова бежали, а по коже, несмотря на жару и духоту вечера, бегали мурашки.
Само собой, на это хотели взглянуть все мальчишки города, но только Реджи заявил, что знает секретный маршрут в обход всех освещенных дорог. И они нырнули в лес. Бояться было поздно. Скоро они будут на месте и отделят правду от домыслов.
Джеймс продолжал перебирать ногами и не понимал, как он не спотыкается на этой темной неровной поверхности. Казалось, будто он бежит от чего-то страшного и проворного: то ли от серебристого грузовика, то ли от родителей Вилли, то ли просто пытается опередить лето, которое наконец-то оправилось, откормилось и мстит. Скоро начнется школа, он это знал, а у всего в этом мире, даже у лета, есть начало и конец. Но, возможно, если бежать достаточно быстро, тебе не придется лицезреть сам момент кончины.
И тут до всех троих одновременно дошло, что они, похоже, заблудились. Раньше они никогда не играли в этих лесах. И точно даже не думали перейти ручей. Неужели они совсем сбились с пути и направляются в темную глубокую пасть, которая их проглотит? Мало ли кто обитал в этих лесах: рыси, медведи, волки, пауки, змеи, а то и другие мальчишки, заплутавшие там много лет назад.
Джеймс понимал, что все безнадежно: они должны были выйти с другого края давным-давно. Вилли обернулся, и Джеймс увидел в его глазах тот же страх, но он всем видом умолял молчать. Джеймс внял. Если он выскажет свое несогласие вслух, может лишиться голоса, как Вилли лишился руки.
Тут Реджи затормозил. Друзья подбежали к нему. Перед ними высилась ограда из кованого железа. Они добрались. Они заглянули за ограду, их передернуло, а внутри они похолодели.
Надгробия стояли неравномерно, похожие на выпирающие позвонки монстра, в тысячу раз крупнее, чем у Тома. Это был известный, но все-таки риск: если мальчики осмелятся потревожить покой Монстра, не воспрянет ли он, не обнажит ли весь свой чудовищный скелет?
В свое время мальчики преодолевали и не такие заборы.
Они помогли Вилли перелезть – тем же приемом, которым они подсадили его у гаража Мэла. Оказавшись на той стороне один, Вилли оглянулся через прутья. Джеймса передернуло. Создавалось впечатление, что Вилли стоит за дверью своего дома с москитной сеткой, только на этот раз домом ему был погост – он словно жил там. Быть может, он и не должен был пережить наезд и кладбище позвало его к себе.
Мгновение спустя через ограду перелез Реджи. Задушив страх, за ним последовал Джеймс, и вот они все трое стоят на кладбище вместе. Трое мальчиков против легиона мертвецов. Они двинулись вперед без оружия, влекомые теми чувствами, что были сильнее страха: любопытством и желанием все увидеть самим.
Они тихо шли меж могил, ожидая увидеть хоть что-нибудь: группу взрослых, других любопытных детей, может, даже газетчиков. А когда наконец впереди показалась их цель, они поняли, что видели ее с самого начала. Не было ни людей, ни фонарей. Были только блики полицейской ленты, натянутой между деревьями.
Мальчики притормозили, но не остановились. Вскоре надпись на ленте стала читаемой: «Работает полиция, не заходить». Они подошли, пролезли под ней и, затаив дыхание, наконец узрели, что слухи не врут.
Могила Грега Джонсона была разворочена. Надгробие отодвинуто и выдернуто под углом. Виднелись слова: «Грегори Дж», но значительный кусок надгробия с остальными буквами откололся. Мальчики подошли поближе и позволили себе потрогать ступнями кроссовок мягкие холмики земли, исторгнутые из могилы Грега.
Это сделал грузовик. Кто-то аккуратно проехал на грузовике по всему кладбищу и разрыл шинами место упокоения Грега, свирепо мотаясь взад-вперед, ломал надгробие и поддавал газу, чтобы колеса пробуксовывали и поглубже зарывались в землю.
Несмотря на отсутствие крови, мальчикам казалось, что тут произошла бойня. Реджи и Джеймс помнили, как выглядело это место во время похорон, как аккуратно границы участка вписывались в общую геометрическую схему кладбища. Это какой-то школьный хулиган решил сыграть злую шутку? Или сердитый взрослый понадеялся таким образом вернуть комендантский час? Или же убийца, как весь вечер шептала молва, до сих пор сновал среди них?
Вилли подошел ближе всех и взобрался прямо на холмик. Он встал на колени, запачкав их, и взял пригоршню земли. Неожиданно все, что они делали тем летом – хорошее, плохое, ужасное, – посыпалось с краев их разума, как земля через пять маленьких пальчиков.
Раздался скрежет. Затем что-то загудело.
Колеса.
Мотор.
Грузовик.
Они услышали его и бросились врассыпную, пробежали каждый по несколько метров, пока не поняли, что остались одни. Они ринулись наоборот, друг к другу, и столкнулись, как дураки, переплетаясь ногами и тыкая пальцами в глаза. Реджи упал, Джеймс прижал ладонь к поцарапанной щеке, Вилли был поодаль, хлопал глазами и ничего не понимал.
Тихо. Никого. Все в порядке. Все хоро…
– УУУУУУУ!
Загудел клаксон, отрывисто зарычал двигатель. И мальчишки побежали, ныряя, скрываясь в объятиях теней, петляя между надгробиями. Их путь лежал далеко не к ограде, не к лесу – они двигались к ближайшему выходу: воротам кладбища.
Двигатель взревел во всю мощь, и звук, казалось, раздается отовсюду. Не было времени даже прикинуть откуда. Он мог быть где угодно. На ближайшей дороге? Или стоял на холостом ходу где-то в глубине кладбища, выжидая момент? Неважно. Мальчики не снижали скорости.
Вот и главные ворота! Да, взрослые заперли их на двойную цепь, но мальчикам сейчас море было по колено. Они ускорились, в головах не было ни одной мысли – только рев двигателя. У них перехватило дыхание, стало казаться, что грузовик мчится прямо на них и в любую секунду врежется сзади.
Так, забор. Привычные уже движения: встать на руки друга, схватиться за ограду, перемахнуть ее, и… Прыжок на два метра, дальше – по дорожке к улице, оттуда – к дому.
То ли город вымер, то ли мальчики неслись как сумасшедшие, но они никого не видели. Перед глазами был только асфальт, под их топотом он вибрировал и сотрясался. Сверху – небо и луна, а где-то сзади…
Грузовик?
Ребята на секунду заколебались: а может, это просто летняя гроза гремела, может, не было никакого двигателя? А фары – просто свет фонарей, в котором порхают мотыльки?
Нет, это, должно быть, грузовик вырвался каким-то образом с кладбища и теперь снова берет низкий старт, пытаясь их догнать.
– Домой… Вилли…
– Пошли к Вилли… – В панике они хватали воздух ртом, и он вырывался отдельными словами.
Идти до Вилли было ближе всего, и там было безопаснее. Ребята точно знали, что взрослые не поверят и не смогут помочь. Скажут, что не было никакого грузовика, – и, может быть, даже будут правы. Это, пожалуй, наихудший из вариантов: взрослые говорят правду, их никто не преследовал, бояться нечего, и вообще – зря убежали. Но они бежали дальше.
Дом Ван Алленов был там, в тупиковом конце улицы. Они почувствовали, что улыбаются поневоле, и чуть притормозили. Но тут из-за поворота раздался рев грузовика.
Тот же самый? Другой? Никто не знал, да и не время проверять. Мальчики сжали кулаки, напряглись изо всех сил, выпрямились и побежали дальше. Вилли даже каким-то образом удержал равновесие.
Они свернули, пересекли лужайку Ван Алленов, миновали калитку. Они знали, куда бегут, и не отвлекались на слова. Все трое врезались лицами в дерево, ободрав лбы, подбородки и кончики пальцев. На языках появился вкус коры и крови.
На мгновение они по-мышиному ткнулись друг в друга носами. И оттого в сто раз четче были видны ошеломленные глаза Вилли. Он понимал, что не залезет в домик: руку потерял, с подъемником тоже крах, да и вообще причин много. А значит, его собьет грузовик, убьет тот, кто ведет грузовик, затюкают родители, прикончат другие взрослые… Вилли так или иначе станет чьей-то добычей, бороться бессмысленно.
Но они все же рванули вверх. Реджи, Джеймс и, к собственному удивлению, Вилли. Он осознал вдруг, что поднимается, что ноги находят почти забытые точки опоры, дощатые ступеньки… вот его подхватывает чья-то рука и помогает подняться. Друзья были повсюду, со всех сторон были руки, ноги, плечи и колени, и это послужило какими-то невероятными ступеньками, лестницей, подъемником. Вилли каким-то образом поднимался все выше, выше, выше… Немыслимо, почти невозможно.
Реджи и Джеймс вскарабкались наверх привычным уже движением и каким-то волшебным образом подняли Вилли с собой.
Они ввалились в домик на дереве, поморщились, крякнули и втолкнули Вилли внутрь. Вилли перекатился и замер в сидячем положении. Глаза у него были дикие, лицо – красное. Он был взволнован и шокирован тем, что неожиданно смог подняться в домик. Глаза у него были на мокром месте, он улыбался и плакал.
Все трое тут же прижались друг к другу. Впервые за несколько часов они ясно различали друг друга и так и лучились энергией. И это позволяло им видеть в темноте.
Глаза блестели. Грудь ходила ходуном. Лица и шеи были залиты потом. Им было страшно, но они были живы.
Наконец дыхание выровнялось. Они вспомнили, что нужно моргать. И воображение медленно уступило реальности.
Грузовика не было. Не было. Всего лишь игры разума.
Игры. Само слово обесценивало ситуацию, и они отвели друг от друга взгляды, потому что от этих мыслей им стало неуютно.
И тут что-то с визгом врезалось в дерево. Мальчики закричали, вытянули руки и схватились за что могли. Ладони пронзила острая боль. Плечами они влетели в твердые углы.
Что происходит? Что это было? Рева двигателя они не слышали.
Снизу доносился пронзительный скрежет в области корней дерева. Каждая доска домика вибрировала и стонала; гвозди внутри каждой доски протестующе звенели. Воздух наполнил запах дыма и резины. Огромный холст Мэла Германа, все еще прибитый к стене, – забытое свидетельство встреч Реджи и Джеймса, – помялся и почти порвался, но натянулся вновь. Под хрип двигателя Вилли забормотал свои странные нескладушки, звучали слова «мясо», «матросы», «пешка», «дьявол».
Реджи шлепнулся на живот. Ему надо было увидеть, что там, внизу. Он обязан был знать. Вилли и Джеймс вцепились в противоположные углы, недоверчиво наблюдая, как Реджи сантиметр за сантиметром продвигается вперед и выглядывает из-за дальнего края домика.
– Что там? – спросил Джеймс.
– Грузовик, – слегка шокированно подтвердил Реджи.
Внизу стоял грузовик, из-под его капота валил дым. Передняя часть помялась о дерево. Колеса вращались. Он застрял.
Внезапно он газанул и подался назад на несколько метров. Двигатель грозно чихнул, грузовик взревел и снова рванул. Мир содрогнулся.
Реджи взвыл и вкатился обратно в домик на дереве, закрыв лицо руками. Вилли и Джеймс закричали, когда ветви затряслись, а сам домик закружился, будто его демонтировали.
Раздался треск, и мальчики в ужасе наблюдали, как три половицы прогнулись и рассыпались в щепки.
Вилли продолжал бормотать, его губы шевелились все быстрее и быстрее, предложения вывертывались туда-сюда, пока смысл совсем не исчез – даже особый смысл Вилли. Джеймсу почудилось слово «негодный» или «свободный», но ударное «о» перекрыл яростный рев грузовика. Джеймс не знал, о чем Вилли бормочет. О том старом мотеле с табличкой «Свободных»? О домике на дереве? О себе?
Снаружи словно забивали свинью – так взревел грузовик. А затем раздался хруст, словно тысяча человек одновременно наступила на лампочку. Ветви затрещали, домик перекосился. Половина стены отвалилась, и мальчики услышали, как она упала на землю.
Домик, некогда прямой, с заостренной крышей, напоминал теперь не мирное надгробие, а искореженную могилу Грега Джонсона: крыша, пол, стены – все перекашивалось и разваливалось, превращаясь в щепки. Рваный холст Мэла хлопал о стену, хаоса добавляли яркие краски и резкие переходы цветов. Это была самая настоящая реальность: кровь и боль предсказала картина.
Давно забытая металлическая балка с оглушительным грохотом пробила хлипкий потолок, за ним – пол, и исчезла. Реджи и Джеймс посмотрели друг на друга и даже в темноте увидели, как блестят у них глаза. Оба лежали плашмя на стремительно приходящем в негодность полу домика, широко распахнув рты. Возможно, они кричали, этого точно сказать не мог никто. Но кое-что они осознали ясно.
Вилли больше не бормотал.
Они повернулись к углу, где должен был находиться их друг. Лежал, спрятав голову между колен, помогая себе единственной рукой.
Его там не было. И угла больше не было.
Оглушительный металлический грохот снова ударил по ушам, и дерево жалобно застонало. Домик взмыл вверх, словно запустил сам себя, как мяч в бейсболе. В последнюю секунду дерево удержало его, и крыша тут же взорвалась дождем щепок. На мальчиков посыпались деревянные кинжальчики, царапающие их ноги и затылки. Ржавые гвозди застряли в волосах, а под дрожащими ладонями они ощутили другие гвозди: холодные и явно зараженные столбняком. Последним, что они увидели перед тем, как закрыть глаза, было ночное небо, которое теперь не прикрывала крыша.
Постойте! Это Вилли! Он выбрался из падающего угла и теперь ковылял, как трехногий пес, сквозь щепки и доски. Реджи и Джеймс застыли – сами того не осознавая, они уже смирились с судьбой, – однако Вилли шел. Шел по белым доскам и яркой картине Мэла Германа, а пол дрожал и трясся под ним, как спина гигантского зверя. Вилли с упрямой решимостью шел к приближающемуся дверному проему домика.
Поодиночке ни Реджи, ни Джеймсу не хватило бы смелости пошевелиться. Они были слишком напуганы, слишком потрясены, слишком малы, слишком беспомощны. Но взглянув на Вилли и друг на друга, они нашли контакт, и что-то произошло.
Джеймс, согнувшись в три погибели, ринулся вперед. Реджи перекатился через острые обломки. Они были быстрее Вилли и в мгновение ока пересекли дрожащий пол. Они схватились за одежду Вилли, и он, почувствовав это, громко и сердито вскрикнул – и полез к двери с неожиданным для мальчиков упрямством. Они с криками бросились на него. Джеймс потянулся к левой отсутствующей руке Вилли. Джеймс был уверен, что всю оставшуюся жизнь Вилли будут преследовать фантомные ощущения, например щекотка.
Вилли почти вывалился из двери, желая добраться до грузовика. Но Реджи, а за ним и Джеймс нашли опору. Тут рубашка Вилли начала рваться, и они, упав, обхватили его за ноги. Тело Вилли свисало над грузовиком.
Вилли кричал что-то вроде: «Ему нужен только я!» Даже в такой момент, когда вокруг грохотала и ярилась, казалось, сама реальность, в голосе Вилли проступило нечто такое, что ошеломило Реджи и Джеймса. Вилли был не испуган, а безумен и зол. Зол на них. Вилли дрыгал ногами, пиная друзей: наверное, хотел, чтобы они отпустили его, позволили ему упасть, чтобы он наконец доказал, что прав.
Домик вновь содрогнулся. Пол в центре рухнул, образовалась огромная дыра, и Реджи почувствовал, как проваливается нога. Он ослабил хватку и увидел ботинок Вилли. Реджи отшатнулся и отпустил его, чтобы спасти свою жизнь. Тело Вилли выскользнуло в дверной проем, и Джеймс стал хватать его за бедро, за икру, за ступню – он отчаянно вцепился в друга и вопил что-то вроде: «Не уходи, Вилли, пожалуйста, не уходи!»
На мгновение мир сузился: исчезли домик, само дерево, грузовик, шум, ночь. Мир сузился до двух вещей: рук Джеймса и левой ноги Вилли.
А потом дерево затряслось, грузовик дал задний ход, и Вилли дернулся. Колеса грузовика заворочались. Джеймс закричал, а грузовик рванулся вперед, и Вилли упал. Упал безмолвным тяжелым камнем, и у Джеймса в руках осталась лишь малюсенькая теннисная туфля, которую когда-то носил мальчик по имени Вилли Ван Аллен.
Хэппи-энды не дают определенности
Люди многое забывают. Даже взрослые, так упрямо настаивающие на своей правоте, на том, что все знают, – и те забывают, почему, собственно, так настаивали. Их поглощают работа, ежемесячные счета, эта клятая ломающаяся машина, этот ливень, метель, бабушкин приезд, растущие, как сорная трава, дети. С каждым днем все выше и выше растут, вы посмотрите. И на фоне такой жизни даже маньяк-убийца на грузовике вскоре забывается.
Без сомнения, это была трагедия. Несколько недель новость занимала первую полосу. Мистер Ван Аллен, накачавшись алкоголем, охваченный горем и яростью из-за отмены комендантского часа, в конце концов решил сломать домик на дереве, который сам построил, – даже если для этого пришлось бы раздербанить его на грузовике. Из-за шума двигателя он не слышал криков и не увидел своего сына, выскочившего наперерез грузовику.
Чего не заметил никто, так это того, что синий грузовик мистера Ван Аллена в свете луны казался серебристым. Все лето мистер Ван Аллен пытался совладать с кошмаром. Ему приснилось, что однажды в начале апреля он забыл забрать сына с этой дурацкой свалки, так что он сел в грузовик и поехал как можно быстрее, но алкогольное опьянение ослепило его и затуманило разум. Он едва заметил, как что-то маленькое, почти невесомое подпрыгнуло и улетело на обочину, и поехал дальше.
Протрезвев и вернувшись к жене и сыну, лишившемуся руки, он понял, что извинений будет мало. А правда наверняка уничтожит всю семью. Он хотел сохранить тайну в надежде, что она поглотит его одного. Но саморазрушение оказалось слишком мощным, длительным и болезненным, и он каждый день умолял Господа, чтобы кто-нибудь прекратил его мучения и обо всем узнал. Прочитав, что комендантский час отменили, он понял, что его агония продлится вечно, – а потом услышал о бесчинствах на могиле Грега Джонсона, последнем пристанище бедного малыша.
Дело не терпело отлагательств: домик на дереве надо было снести, чтобы не оскорблять Джонсонов, да и вообще всех, кому доводилось смотреть на вещи покойных мальчиков.
В результате мистера Ван Аллена прокатили на полицейской машине до суда, а через несколько месяцев перевели в окружную тюрьму. Взрослые пытались рассказать друг другу о том, как он улыбался – вымученно, неуверенно, напряженность исчезла с его лица. Пытались, но страх не позволял.
Убийца Грега Джонсона так и не был опознан, как и осквернитель его могилы. Слухи, ненадежные свидетели, сплетни в газетах о подобных случаях… Шли месяцы и годы, менялись детали и место преступления, но убийца всегда был один. Того требовало ощущение угрозы: все знали, что выдают желаемое за действительное, и все же заглушали внутреннюю неуверенность телевизором и напитками.
Время от времени возникали слухи о быстром кровавом самосуде, о родителях, выслеживающих убийцу и требующих расплаты. Но что-то в подобных слухах заставляло чувствовать себя еще хуже.
Убийца будет жить вечно. Он уже прожил очень долго.
Джеймс сбежал из домика на дереве до того, как приехала полиция, и сейчас сидел в ярко освещенной гостиной. Отца снова не было – его отсутствие стало систематическим, – а мать сидела в окружении комков ткани, розовых и опухших, как ее глаза. Макияж почти истерся, а шрам был виден четко, словно кость. Джеймс удивился, как она так быстро все узнала. Затем понял, что у нее свое горе: его канувший в лету отец. Джеймс стоял, тяжело дыша, в углу, невидимый, весь в царапинах и ссадинах, и в этот долгий миг он поклялся восстановить семью, в которой творился кавардак. Раз мама с папой настолько нездоровы, что вредят друг другу и ничего больше, надо стать их эмиссаром и пойти, куда они хотят: в старшую школу, колледж и дальше. Начиная с этого момента, посвятить жизнь им.
Реджи отвел домой коп. Как и мистер Вал, мисс Филдер куда-то пропала. Реджи ждал в гостиной. Он включил стереосистему и телик, причем так громко, что у него заболели уши и завибрировали пломбы в зубах. Взял баночку мороженого и объедался им до тех пор, пока оно не потекло по подбородку и шее, а лицо не замерзло настолько, что плакать стало невозможным, даже если бы он захотел.
В какой-то момент прибежала мама, ее светлые локоны, как всегда, рассыпались по плечам. Увидев его, она внезапно замерла, лицо исказила гримаса, будто от страха. Она распахнула объятия.
«Никаких обнимашек», – подумал Реджи, засунув ложечку мороженого глубоко в рот. Но через несколько секунд он поневоле оказался там, на другом конце комнаты, уткнувшись холодным лицом в горячие твердые складки маминой формы. Она гладила его по голове как мама, а не как Кей, и повторяла: «Чшш, чшш, чшш» – хотя он не плакал и вообще не издавал ни звука. Реджи обнял ее худенькие бедра и сказал себе, что быстренько, вот-вот отпустит. Но не смог.
* * *
Лето закончилось.
Несколько месяцев назад дети не поставили бы на такой исход и медного гроша. Но все закончилось так же внезапно, как и началось. Наступила осень, и свежий, прохладный воздух проникал сквозь тонкие куртки и холодил чуть окрепшие плечи мальчиков. Джеймс и Реджи стали носить новые кроссовки, пальто и шляпы. Они чувствовали себя неловко из-за того, что постоянно забывали о Вилли, но Реджи был прав: есть места, куда Вилли ходу нет. Вспомнили они о нем, только увидев возле старого дома Ван Алленов стаю диких собак. Они бродили по лесу, рыскали в поисках пищи и переворачивали мусорные баки.
В тот осенний вечер, когда отец Джеймса собрал вещи и съехал, Джеймс оказался на пустой свалке. Это был еще не развод, но родители больше не могли жить вместе, несмотря на то, что отношения мистера Вала и мисс Филдер уже закончились. Вспоминая тот знойный день, когда мальчики шпионили за Мэлом Германом, Джеймс отметил, что обшарпанный мотель занимает все больше места в его памяти, а Мэл – все меньше.
Джеймс пнул ногой землю и почувствовал в горле грязь.
Ему почему-то было плевать на развод родителей. Казалось, нервные окончания просто перебиты или отказали. Вернувшись со свалки, он уснул, и снилась ему наступающая зима, а не родители. И настигло Джеймса только у холодильника, когда он стоял, склонившись над мясом и молоком. У него больше нет папы. Холодный воздух остудил и выбелил лицо Джеймса.
Словно пытаясь заполнить пустоту в доме, который внезапно стал слишком уж просторным, мать Джеймса демонстрировала любовь сильнее, чем когда-либо. Она всегда была рядом с ним, когда требовалось и даже раньше. Если и возникали недобрые мысли, они не покидали губ и не отражались на лице. Тут Джеймсу бы обрадоваться, но случилось непредвиденное: мама стала его раздражать. Он не знал, в чем дело: в гипертрофированной улыбке и заискивающих манерах, в двойных порциях или в осторожничании, физическом и словесном, с тех пор как умер Вилли. Она словно воспринимала Джеймса как зверя, скалящего зубы или способного убежать в ответ на любую агрессию. Он и об этом думал: куснуть и убежать. Наверное, когда подрастаешь, устать от мамы – естественное явление.
Отец жил в хорошей квартире на другом конце города, и Джеймс периодически с ним виделся. Отец ни разу не упомянул о краже Монстра, и, как понял Джеймс, мать так и не узнала об этом. Джеймс был благодарен за это – по крайней мере, поначалу. Потом он на это же чувство благодарности и разозлился. Затем пожелал, чтобы отец пошел дальше и рассказал маме, учителям, всем. Пока тайна остается тайной, Джеймс верен отцу. Но отец ничего не сделал, Джеймс тоже, и этот неприятный молчаливый договор между отцом и сыном тянулся и тянулся, пока не стал естественным фоном жизни.
В конце концов они все-таки развелись. Джеймс остался с матерью, доходы просели. Луизу, прожившую в семье более десяти лет, пришлось уволить. Мать Джеймса снова оказалась лицом к лицу с бельевой веревкой в ветреные дни, белье снова скручивалось в шнуры. Только теперь за разрешением все бросить она обращалась не к мужу, а к сыну. Джеймс воздерживался, чувствуя, что не имеет права решать такие вещи.
Началась старшая школа. Джеймс никогда не забывал главный урок, который он усвоил в ту ночь, когда рухнул домик на дереве: его не сломать. После смерти друга и развода родителей он чувствовал глубоко внутри потребность это проверить, совершить что-то, что ранит его и оставит шрамы. Но он сдержал клятву, данную родителям, и смотрел на бублик, а не на дырку. От постоянных наставлений мамы спасали теннис, баскетбол, драмкружок, студгазета. Он работал волонтером в доме престарелых и собирал деньги для местных фондов. Знакомился с девушками и оставался у них допоздна, хоть и не слишком, и даже научился целоваться. Мамин альбом для вырезок, который она так лелеяла, пролежав без дела столько лет, начал толстеть.
Реджи в его жизни не участвовал. Драка на свалке так и не получила завершения. Когда Реджи не явился в десятый класс, Джеймс не стал выяснять причину, хотя месяцами задавался вопросами: он бросил школу? Они с мамой все еще живут рядом? В каком-то смысле Джеймс был рад уходу Реджи. Забыть лето, когда им исполнилось двенадцать, и так было сложно, а если увидеть лицо Реджи, все попытки насмарку.
И все же, даже попав в местные судьи, в сборную штата по легкой атлетике, окончив школу лучше всех в классе и готовясь к колледжу, Джеймс продолжал тосковать по тому лету и детству, по дням, когда он пробирался через кучи металлолома и колючек, по ночам, в которые они нарушали комендантский час и обманули смерть. Теперь, когда опасность была далеко, каждый новый день кровь капала из раны, но не сочилась. Даже если эта рана смертельна, высосать всю кровь – уйдет целая жизнь.
Иногда Джеймс распахивал глаза посреди ночи и лежал пластом, потому что видел во сне Вилли. Всегда одна и та же картина: он помогает Вилли уйти со свалки. Вилли весит немногим больше мешка для стирки, набитого старыми костями. На него нахлынули воспоминания, десятки бессмысленных фраз Вилли зазвучали в ушах, и ему захотелось, чтобы кто-нибудь записал их в память о Вилли, потому что скоро их забудут. В тишине и синеве ночи это его уже не беспокоило. Он верил, что был хорошим другом для Вилли. Может быть, лучшим. Это радовало.
* * *
На следующий день после похорон Вилли мать Реджи забросила какой-то скарб на заднее сиденье, и они вдвоем отправились в отпуск, первый раз в жизни. Мать Реджи сидела за рулем без макияжа и с распущенными волосами. Правой ногой она нажимала на газ, а левой упиралась в приборную панель. Они бесцельно ехали почти два часа и молчали – может, из-за ветра, который мешал разговаривать, врываясь в салон через открытые окна, а может, из-за сигарет, которые мама курила одну за другой, то и дело стряхивая пепел.
Около полудня они остановились в придорожном кафе. Мама вошла, Реджи последовал за ней. Они сели за столик. Из музыкального автомата лилась громкая музыка, еще громче шипел гриль. Реджи посмотрел в меню и почувствовал себя так, словно доделывал на перемене сложную задачку и не мог выйти из класса: меню состояло из одних букв и цифр, без всякой логики. Он украдкой взглянул на мать, а она пристально смотрела на него.
– Будешь бургер, – сказала она. – С горчицей, майонезом и маринованным огурцом.
Появилась официантка. Мать бесцеремонно и властно перечислила блюда в заказе. Реджи старался не смотреть, но что-то его завораживало. И тут он понял: они с мамой в кафе, и она при этом не на работе. Она сейчас сидит за столом и диктует заказ.
Позже, вгрызаясь в розовую котлету и обсасывая вялый желтый маринованный огурец, он смотрел, как мама жаловалась на холодные луковые кольца и получала взамен горячие, от которых шел пар. Смотрел, как она требовала три кофе вместо двух. Смотрел, как она расплачивается и оставляет чаевые, разлетающиеся по усеянной мухами столешнице.
Она осушила свою чашку и посмотрела на Реджи через стол. Ненакрашенные глаза смотрели не мигая, ногти были обломаны и обкусаны, светлые волосы растрепаны. Она такая крепкая, а он такой маленький. Реджи почувствовал, как невольно распрямляет грудь. Он выпятил нижнюю губу и челюсть. В эту игру можно играть вдвоем. Он был не менее жестким, и его потенциал был не ниже, чем у нее.
Так они сидели, нахмурившись, слушали примитивные мелодии в музыкальном автомате и звонкое шипение гриля.
– Доедай свою картошку фри, – проворчала она наконец.
– Уже, – последовал ответ. Она на миг задумалась, а затем выпрямилась. Он тоже выпрямился, положив ногу на ногу.
Ноздри матери раздувались. Она зажала сигарету в ладони и встала. На улице, по пути к машине, она отвесила Реджи подзатыльник. Реджи, не колеблясь, согнул ногу и пнул мать под зад. Садясь в машину, они не смотрели друг на друга, но у обоих было ощущение, что другой скрывает усмешку. Они были достойными соперниками, они это знали и наслаждались ситуацией.
Они путешествовали вместе полжизни, даже больше. Именно так казалось Реджи, когда он думал об этом три года спустя. Мать перевезла их вещи в дом нового бойфренда Даррена. Реджи сам не понимал, как это произошло: он ведь обещал себе, что больше ни-ни. И все же не сбежал в день переезда, а помог матери собрать вещи. Они переехали в местечко в получасе езды, и здесь он ходил уже в другую школу.
Ему пришлось заводить новых друзей, что не добавляло оптимизма, и привыкать к очередному новому дому, очередному псевдоотчиму с непредсказуемыми привычками и правилами. Реджи был вынужден признать, что Даррен относился к Кей достойно, во всяком случае, лучше прочих. Через какое-то время она устроилась в бар дальше по улице от заправки, где работал Даррен. Зачастую они виделись за ланчем, а Реджи, который уже тогда работал в гараже, порой к ним присоединялся. Даррен отвел его в гараж в первый же день и сказал боссу, Джеральду, что парню нужна работа. Реджи выдали комбинезон, и он начал разрабатывать новый план побега.
А потом случилось то, чего он не ожидал. Однажды, когда Реджи ковал металл, менял шины и загонял болты в гнезда, он нашел то, чего не искал: гордость. Он был хорошим механиком, нет, не просто хорошим. Он был лучшим механиком во всем гараже, несмотря на возраст. Мечты о бегстве – уехать автостопом на юг, пойти в армию и отправиться, куда пошлют, – вскоре вылетели из головы. Он был на своем месте.
Ментальная разница между ним и матерью уменьшилась, а потом и вовсе исчезла. Они стали скорее похожи на соседей, чем на мать и сына, он теперь в большей степени воспринимал ее как Кей, а не как маму. Перейдя в старшие классы, Реджи понял, что теперь уже он морально старше. Теперь уже он играл роль родителя: напоминал о сменах в баре, увещевал, когда она позволяла Даррену слишком много. Иногда рано утром звонил телефон, и голос Джеральда сообщал, что кто-то заболел и им срочно нужен Реджи. И Реджи вставал, натягивал комбинезон и стучал в дверь матери, чтобы убедиться, что она проснулась вовремя. Направляясь к гаражу, он даже не думал, каким стал взрослым. Вместо этого он думал, скольким обязан Кей. Ведь если у него все получится, она, возможно, поверит, что была хорошей матерью.
Войдя в родную прохладу гаража, Реджи вспомнил мусорбол, которому их пытался научить Мэл Герман. Вспомнил, что тактика «бей и беги» редко срабатывала, но, если сконцентрироваться, это было возможно.
Реджи окончил среднюю школу на тройки, но нашел счастье дороже любых оценок: девушку по имени Адди. Они встретились однажды в гараже. Она была идеальна – намного лучше, чем он заслуживал, и, как только она стала его девушкой, он не отпускал ее. Да она и сама не хотела.
Он рассказал ей о Вилли Ван Аллене. Никому больше не рассказывал, а ей – рассказал. Он говорил, что, если бы мог предсказать смерть Вилли, это закалило бы его, сделало похожим на взрослых детей – он боготворил таких и в итоге стал одним из них. Но память о Вилли вернула Реджи в те дни, когда он был меньше и слабее. Долгое время он ненавидел Вилли за это.
Но после переезда к Даррену память об искренности и благодарности Вилли уберегла Реджи от новых неприятностей. Он не стал запихивать ребенка в шкафчик. Он не стал дерзить в лицо Джеральду. Реджи избегал этих «почти инцидентов» с дрожащими кулаками, и его переполняла любовь к Вилли Ван Аллену – раскаленная добела в животе, глазах, ушах, – он всей кожей чувствовал, что Вилли жив. Реджи никогда не благодарил Вилли за это, по крайней мере – вслух. Но защищать память об этом длинноносом, одноруком, болезненном, навечно маленьком мальчике с лицом, похожим на скобку, было, мягко говоря, не в его характере – это понимали и он сам, и Адди. А позволить Вилли найти приют в своем разуме… не слишком высокая цена. Реджи надеялся, что хоть какая-то.
* * *
Через неделю после смерти Вилли Ван Аллена занятия в школе возобновились, но Мэла Германа не было. Выдвигались теории, одна другой безумней и навязчивей. Наконец прошел слух, что мистер Кэмпер, учитель рисования, знает, что с Мэлом. Когда мистера Кэмпера спросили, он пожал плечами и пробормотал что-то невнятное, будто обещал молчать. Некоторые, однако, утверждали, что, если по-настоящему присмотреться, можно среди этих длинных волос, бороды и фланелевых воротничков найти подсказку – смотрите, разве вы не видите ее? Мистер Кэмпер улыбается.
Как себя вести, если угрозы жизни больше нет? Дети не знали и не испытывали удовольствия, узнав. С уходом Мэла они почувствовали себя уязвимее, чем когда-либо: теперь никто не знал, где подстерегает следующая неприятность. И они говорили о Мэле в том же тоне, в каком взрослые – о психе на грузовике: мифический страх и ужас, мол, он вернется в тот самый день, когда они ослабят бдительность.
Летом кто-то украл картины Мэла, которые раньше висели в школьных коридорах. Не осталось ничего, что могло бы превратить его из страшилки обратно в человека.
На самом деле Мэл оставил после себя кое-что, но это немногие видели. Той зимой, когда коронеры пришли за скончавшейся ночью мисс Босх, они нашли ее в самой экстравагантно разукрашенной спальне, какую когда-либо видели. Красной как струпья, желтой как пот, лиловой как синяки, черной как кожа, золотой как ключи, серой как тротуары, оранжевой как дорожные знаки, зеленой как доллар, коричневой как пузырьки с лекарствами, синей как кислородные баллоны, коричневой как бейсбольная бита, розовой как девичьи журналы, серебряной как лезвие ножа. Эта фантасмагория завораживала, коронеры аж упали из-за того, что смотрели на все подряд, вытянув шеи.
Подспудно они ожидали, что глаза мисс Босх вот-вот откроются, ведь почти невозможно в такой палитре красок, чтобы она была мертва. Но подняли ее с кровати и уверились, что это так.
Мэл вернулся в город, когда в академии искусств наступили рождественские каникулы. Его восторженно встретила новая няня отца по имени Луиза. Она неожиданно появилась, когда Мэл перед отъездом в город с тревогой позвонил в местную больницу и сказал, что отцу нужна помощь. Убедившись, что помощь требуется не неотложная, голос в трубке помог чем смог, сделал несколько звонков и нашел замечательную женщину, которая недавно потеряла работу и искала именно нечто подобное.
Луиза оказалась совсем не такой, как он ожидал. Она была не похожа ни на кого из людей, которых Мэл видел раньше. Она хохотала штормовой сиреной и носилась по дому, выкрикивая одно и требуя другое, распахивая шторы и выбрасывая в мусорное ведро заплесневелые стопки бумаг. Когда Мэл прошел мимо нее к входной двери, она сказала, что от него воняет – так что пусть сходит в душ, да побыстрее, в духовке индейка запекается. Видя, как она огрызается, хихикает и грохочет в узких коридорах, отец Мэла фыркал и ворчал.
– Ты хочешь меня убить, – пробормотал он с улыбкой на лице. Отец – с улыбкой на лице! Мэл аж испугался и кинулся в душ.
Почему он раньше не подумал о таких вариантах, как Луиза?! Мэл размышлял об этом, стоя в душе под горячей водой, и понял, что иногда большие перемены вроде ухода из школы перетряхивают не только твою жизнь, но и жизни окружающих. Перемены могут быть к худшему или к лучшему, но не попробуешь – не узнаешь.
Это был странный ужин. Мэл ни за что бы не поверил, что отец станет есть эти блюда. Но он съел, постоянно втихую жалуясь. Луиза болтала весь вечер, а Мэл и отец внимательно изучали друг друга, глядя поверх кусков индейки.
– Папа хочет знать, видел ли ты своего брата, – сказала Луиза. Мэл, продолжая жевать, покачал головой. – Ладно, но ты дашь нам знать, если увидишь его? Папа рассказывает о нем больше, чем ты можешь представить.
На это Мэл легко согласился. Он постоянно думал о брате и лелеял мечту, что однажды до брата дойдут слухи об ученике академии искусств, настолько талантливом, что, пока не увидишь, не поверишь. И тогда-то брат поймет, что это просто обязан быть Мэл. Но он лишь кивнул, продолжая жевать:
– Я дам вам знать, само собой.
Поздно ночью Мэл прокрался в комнату брата и положил складной нож туда, где нашел его почти год назад. У него тут же заболела грудь. Но в городе, в академии краски текли так быстро, что своим ошеломляющим приливом уносили любую наклевывающуюся дружбу, и он боялся, что металлическое сердце утянет его на дно.
Возвращаясь на автостанцию в канун Нового года, Мэл Герман был единственным из всех горожан, кто видел, как миссис Ван Аллен собирает вещи и уезжает из города. Мэл остановился под деревом чуть дальше по улице. Снежинки оседали на его ресницах и таяли в глазах. Он смотрел, как коренастая женщина с трудом затаскивает в арендованный трейлер множество коробок и чемоданов. У Мэла мелькнула мысль помочь ей, может, даже бесплатно, но он не смог шевельнуть своими холодными суставами.
Миссис Ван Аллен снова и снова ходила из дома в трейлер. Ее серебристые волосы под каштановой краской были красиво уложены, но их растрепал непрекращающийся снегопад.
Мэл подхватил сумку: ему нужно было успеть на автобус. На какой-то странный миг он представил себя Вилли Ван Алленом, который одной рукой подхватывает сумку и навсегда покидает родителей. Проходя мимо, Мэл посмотрел на высокое дерево, и ему показалось, что он видит доски для домика, все еще прибитые к ветвям.
– Иногда бежать – это нормально, – прошептал он миссис Ван Аллен, ковыляя мимо дома, но слова унеслись прочь, став снежинками.
Назад: А тропинку ищи сам, лузер
Дальше: Настоящее
