Книга: Леденцы со вкусом крови
Назад: Прошлое
Дальше: А сытый активнее еду аннигилирует, юродивый аспид. Анафеме!
А тропинку ищи сам, лузер
Три дня шел дождь, и люди восхищались им, пока сидели дома. Но вот выйдя на улицу… Дело в том, что дождь был горячим.
Вилли отправили за молоком, маслом и яйцами, невзирая на поздний час и обильные осадки. Он двигался не спеша, смакуя редкую прогулку в одиночестве. Она состоялась неожиданно. Мать Вилли надела туфли – сначала левую, затем с большим перерывом правую, – закинула сумочку на плечо и объявила, что идет в магазин. Затем она надолго застыла перед дверью с москитной сеткой, держа руки по швам, медленно дыша и смотря, как редкие капли дождя бьются о тротуар. Вилли очень часто это видел: шумные, активные приготовления к походу куда-нибудь оканчивались у входной двери, будто мать не умела отпирать замок или боялась того, что найдет на улице, а может, того, кто найдет ее. Наконец она вернулась и спросила Вилли, не желает ли он сходить за молоком, маслом и яйцами.
Он подбежал и высунул свою культю, а она заколола ему булавкой пройму рукава так, чтобы дождь не намочил бинты. Раскрыла ему ладонь и положила в нее долларовые купюры.
– Будь осторожен, – взволнованно прошептала она со слезами на глазах и стиснула его в объятиях. Он сунул купюры в передний карман и широкими шагами вышел на улицу. Толстая «котлета» денег сильно давила на бедро. Стремглав пронесшись по ступенькам, он услышал, как за спиной ахнула мать, будто ее тоже потрясла и восхитила его быстрота.
Вилли с трудом мог вспомнить, когда последний раз выходил на улицу без эксцессов, если был один. То он сломает зуб о паркомат. То увязнет в сугробе до тех пор, пока на его крики не откликнется почтальон. То его собьет грузовик, и он потеряет левую руку.
На сей раз он шел известными дорогами и держался знакомых ориентиров: качели-покрышки семейства Харперов, теннисные корты, электрощиток с надписью «Не влезай – убьет». И вот он на месте, весь покрытый мурашками, стоит в отделе-холодильнике, перебирает канистры с молоком и приценивается. С маслом-то все просто: он взял первую попавшуюся пачку. Зато яйца подверглись тщательному осмотру: Вилли не успокоился, пока не поднял, не покрутил и не обследовал на предмет трещин каждое.
Тележку-то он взял, но по пути к кассе столкнулся с проблемой. Ведомая лишь одной рукой, тележка сильно клонилась влево, и Вилли нарезал круг, второй, третий, шире и шире, с каждым витком ловя на себе все больше взглядов. Но он все равно дергал, толкал, пинал и пытался дотащить тележку до очереди, пока не подошел какой-то мужчина в фартуке и не вынул из нее товары. Мужчина улыбнулся, как бы говоря, что Вилли потрудился на совесть, но Вилли понимал, что это провал, и устремил взгляд на продукты, чтобы не смотреть мужчине в глаза.
Вилли вышел из магазина с гремящей в кармане мелочью, и, даже нагруженный продуктами, он испытывал легкость. Он был рад оставить позади магазин, эту проклятую тележку, навязчивых мужчин в фартуках и женщин, которые плевать хотели на список покупок. Бумажный пакет в руке делал его в глазах окружающих не бродягой вроде Мэла Германа. Нет, Вилли Ван Аллен трудился. Он чувствовал себя прекрасно и специально пошел не по той улице.
Его восхитило, как дождь мочит пакет из оберточной бумаги и как растут на нем темные узоры – заплывают жиром узкие лица, ветви отращивают корневые системы, а звездная пыль объединяется, образуя планеты, – а когда он наконец поднял взгляд, было уже поздно. Он заблудился. Капли дождя падали ему на шею, а он стоял и обтекал.
По одной из улиц дома выглядели дружелюбнее, и он пошел туда. На заливаемой дождем лужайке бессмысленно крутился спринклер. Вилли вышел из-под его струи и на мгновение оказался на дороге. Он услышал, как по мокрому асфальту скользят шины, и бросился обратно на тротуар, вцепившись в мокрый пакет.
Грузовик проехал мимо, и Вилли пробуравил его взглядом.
Доехав до улицы вдалеке, грузовик повернул направо. Вилли, дойдя до того же перекрестка, повернул налево. Бумажный пакет почему-то размяк. На Вилли накатила паника, и он поглубже спрятал его под мышкой. Он взглянул на один из домов и увидел в окне лицо, детское. Вилли как никогда остро осознал свое состояние и отвернулся от ребенка. Вода стекала с его длинного носа. Носки хлюпали. Он почувствовал, как намокают бинты, и задался вопросом, к чему это приведет: мать предостерегала его от этого много раз. Он ткнулся в поисках ориентиров туда, сюда, но все было размытым, словно картина Мэла Германа, и на миг Вилли стало интересно, не таким ли мрачным и безрадостным предстает мир перед глазами Мэла.
Краем глаза он снова увидел грузовик. Тот же самый, почти наверняка. Он стоял посреди дороги, мотор гудел, вокруг задних колес клубился дым. Вилли вцепился в пакет с продуктами, и пальцы прорвали бумагу. Канистра молока была теплой и вспотевшей. Мать не одобрит.
Грузовик поехал, но затем у него загорелись стоп-сигналы, и он притормозил, замешкав, как та беременная собака. Вилли смотрел прямо перед собой. Он услышал, как грузовик уползает. Водитель сделает круг и вернется, Вилли это знал.
Вилли повернул налево. Днище пакета прохудилось, и канистра молока упала на тротуар. Яйца и масло тоже попытались улизнуть, но Вилли извернулся и сумел прижать их к телу. Он поставил покупки на землю и открыл упаковку яиц, чтобы оценить ущерб. Два явно разбились. Он стоял и смотрел, как дождь мерно барабанит по открытым яйцам, опрокинутой канистре молока и пачке масла. Зрелище было странным, и на мгновение он «залип».
Ему было ни за что не донести все это до дома без пакета. Он схватил мокрую пачку масла, сунул в трусы и поднял за ручку тяжелую канистру молока. Он мог сказать, что яиц не было. Что они все были распроданы. Но где тогда остальные деньги? Вилли почесал лоб и почувствовал, как струя дождя течет по вискам.
Он повернул снова, дабы избавиться от чувства, что ходит наобум. Наткнулся на тот же самый спринклер, от струи которого увернулся ранее, и на этот раз прошел прямо сквозь нее. Пришла мысль пойти на перекрестке прямо. Ему стало интересно, как далеко идет эта дорога. Он вспомнил длинную извилистую тропинку, которая вела к Тому и Монстру в коробке из-под яблок. Может, в конце этой дороги тоже можно передохнуть?
Он оставил канистру молока в мокрых ветвях кустарника в надежде найти ее позже и предоставить матери, чтобы загладить вину.
Он не замечал, насколько усилился дождь, пока не прошлепал по глубокой луже. При этом он ударился пальцем ноги и захромал. Он пересек один перекресток, второй. Где-то неподалеку загудел двигатель, и третий Вилли уже пробежал. Палец болел. Пачка масла выпала из штанины, и он бросил ее. Он понял, что бормочет что-то из своих фраз, и хотел остановиться, но слова сами слетали с его уст. Это были странные фразы, которые он придумал, чтобы учить уроки, плюс некоторые он придумал дома просто так, для запоминания разных терминов. «Ветви и лески» – вечнозеленые и листопадные деревья. «А тропинку ищи сам, лузер» – Атлантический, Тихий, Индийский и Северный Ледовитый океаны. «Короче, ребят, паника у меня» – клык, резец, премоляр и моляр, виды зубов. «Многие впитывают зло, многие юлят и сами уродуются, надкусив порока» – планеты: Меркурий, Венера, Земля, Марс, Юпитер, Сатурн, Уран, Нептун и Плутон.
На следующем перекрестке он снова увидел грузовик – возможно, тот, недавний, а возможно, тот, что пару месяцев назад. Он не мог сказать точно, фразы засели в голове. Вилли, прихрамывая, поплелся вперед, и это напомнило ему походку отца: он ходил, будто бы стукаясь коленями о невидимые препятствия. Иногда отец даже дергался, словно испытывал от этих ударов настоящую боль.
Мистер Ван Аллен ходил так даже на улице, иногда обеими руками вцепившись в банку пива, будто это могло придать ему устойчивости. А иногда действительно придавало. Но бывало и так, что алкоголь все усугублял и папа слонялся по заднему двору, хватаясь за ограду. Бывало, он затыкал банку пива за пояс и причудливыми овалами водил по двору газонокосилку, пока не «расхаживался». Лужайка после этого оставалась практически лысой, не считая участка под домиком на дереве, где буйно разросся бурьян: его не косили уже долгие месяцы.
Вилли протопал по луже, а затем пошел вприпрыжку, стараясь не наступать на больной палец. Алчность, похоть, гнев, зависть, чревоугодие, леность, гордыня. Он вспомнил, что говорили мальчики на мусорбольном поле. Они якобы слышали, что отец Вилли бродит по городу по ночам, иногда в халате, иногда с грязными коленями, иногда – в крови. Теперь Вилли допускал, что это правда. Вот же он, в конце концов, сам бродил под дождем по неизвестной ему улице, неподобающе одетый и хромой. Яблоко от яблони недалеко падает. Он ощутил прилив упрямой гордости за отца. Он представил его – в халате, с пивом, с грязными, по слухам, коленями, с окровавленным, по слухам, телом – и поспешил сравнить собственную хромоту с отцовской. Червы, трефы, пики, бубны.
Теперь, услышав на соседней улице шорох мокрых шин, Вилли испугался, пришел в ужас. Африка, Северная Америка, Европа, Азия, Южная Америка, Австралия, Антарктида. Он захромал быстрее. Отец хромал рядом, или же Вилли просто вообразил его, но чувства безопасности не испытал. Наоборот, Вилли ощутил себя словно на витрине, как препарированное лабораторное насекомое, исколотое булавками с подписями его составных частей: «Недостающая рука», «Кривые зубы», «Слоновьи уши», «Длинный нос». И он продолжил бежать, потому что в конце этой дороги могло быть что угодно, что угодно, и если это – ящик да коробка из-под яблок, то пусть его спрячут в теплом уголке чердака, подальше от глаз, укрыв от дождя.
Он прибавлял ход – грузовик прибавлял ход. Он шумел громче – грузовик шумел громче. Вилли подгонял себя вслух теми же фразочками, с помощью которых когда-то заучивал ноты скрипичного ключа, басового ключа, первые пять книг Библии; и его пронзительный, отчаянный голос выдавал в нем все: что он низкорослый, хилый, бестолковый. Может, у него за спиной был грузовик-убийца, может, нет, может – придурки-Джонсоны с их придурочным патрулем. Последний вариант пугал больше всего. Ведь если в приближавшейся машине сидели обеспокоенные родители, то они бы увидели, как он убегает, и остановились бы спросить: «В чем дело, заинька?» А он бы так и продолжал бежать, ведь, обернувшись, увидел бы свое отражение в пассажирском окне: однорукого мальчика без продуктов, промокшего до нитки, дрожащего и маленького, – нет, крошечного! – и, хотелось бы ему того или нет, они бы сгребли его в охапку, затащили в машину и отвезли прямо домой. И затрогали бы с ног до головы, как Реджи и Джеймс, когда обвалился подъемник. Он был не готов к такому контакту, ни в тот момент, ни вообще.
Увидев качели-покрышки семейства Харперов, а следовательно, и путь домой, он снова выпалил: «Мерзкие остатки мяса». Дом был рядом, а Вилли предстояло объяснять, куда делись деньги и еда. Но правду он не раскроет. Эту правду он обронил вместе с молоком, маслом и яйцами. Это правда беспомощного ребенка, и он открестится от нее, обязательно, он дал себе слово. Это происшествие, этот неудавшийся поход за продуктами, эта то ли погоня, то ли нет, принадлежала ему, и он этого не выдаст. Он не расскажет никому.
Короче, ребят, паника у меня
– Реджи!
– Что?
– Думаешь, он разозлится?
– Кто, Вилли?
– Да.
– Да какая разница? – после раздумий сказал Реджи. – Он никогда не узнает, что мы здесь, наверху.
– Да, но это его домик на дереве.
– Это был его домик на дереве. Он больше не может им владеть, и знаешь почему? Потому что нельзя владеть тем, что нельзя потрогать. Так же, как нельзя владеть солнцем и луной. Мы пытались. Ты придумал идею с подъемником, отличную идею. Но посмотри правде в глаза. Он больше никогда сюда не попадет. Он уже, поди, и забыл, что тут внутри.
– Может, еще попробуем? Поднять его как-нибудь. Совместными усилиями.
– Невозможно. Помнишь, как трудно было выпихнуть его в школьное окно? Я думал, он убьется. Нам ни за что не затащить его на эту верхотуру. Он упадет и свернет шею. И тогда нам будет совсем худо.
На какое-то время повисла тишина. Час был поздний, комендантский, и Джеймс опасался, что родители обратят внимание на бой старинных отцовских часов, который должен был раздаться с минуты на минуту, но мальчики лежали на спинах на полу домика Вилли Ван Аллена. Они почти соприкасались головами, чтобы любоваться небом через прямоугольную прорезь, которую много лет тому назад проделал в крыше мистер Ван Аллен. Над крышей качались ветви, чернее самой ночи, а еще выше блестели гвоздики звезд.
На стене перед ними висела огромная картина Мэла Германа, которую они украли из школы. Она висела там уже несколько недель, и оба мальчика, вместе и поодиночке, долгое время изучали ее бесчисленные детали. Реджи говорил, что она похожа на чертеж. Джеймс опять и снова вглядывался в машину, которая давит человечка, и по какой-то причине настаивал на том, что это – карта. Если бы, по его словам, они ее расшифровали, то она привела бы их к разгадке.
– Домой к Мэлу, – сказал Реджи, сверкнув своими темными глазами, хотя Джеймс имел в виду совсем не это.
Со своего места на полу он поглядел на картину, затем – на темное небо над ней и глубоко вздохнул. Реджи был в чем-то прав. Ночью даже им пришлось карабкаться сюда с осторожностью.
– Ну можно хотя бы сказать ему, что мы заняли домик, – сказал Джеймс.
– Чтобы ему стало обидно? – уточнил Реджи. – Нет. Лучше просто забираться сюда тайком, когда двери заперты, а он спит.
– Он еще не спит, еще рано, – сказал Джеймс.
– Конечно не спит, – хмыкнул Реджи. – Он сидит и пялится на свой бревенчатый конструктор или рассказывает Неженке, как фигово быть одноруким.
– Тс-с.
– Не волнуйся, – сказал Реджи, – черта с два он нас услышит. У них вентиляторы на максимум включены, потому что эти дурики не открывают окна. Наверное, думают…
Он осекся.
– Что они думают? – спросил Джеймс и почти увидел, как Реджи пожимает плечами.
– Ты же не думаешь, что грузовик может протаранить дом? – спросил Реджи.
Джеймс немного подумал. Мысль была неприятной.
– Нет, – сказал он. – Сомневаюсь. – Он сделал паузу. – Надеюсь, нет.
– Да, – сказал Реджи. – Ясен пень.
По дороге прогрохотала машина. Завибрировали половицы. Картина Мэла Германа затряслась, на миг обретя новые смыслы, и затихла. Джеймс вздрогнул.
– Так или иначе, – сказал Реджи, – давай посмотрим правде в глаза. То, что Вилли больше не выпускают гулять, скорее к лучшему. Дома ему безопаснее. А с нами, на улице, ему больше не место.
– Но без него уже не то. – Джеймс нахмурился в ночное небо.
– Конечно не то, – сказал Реджи. – Но он и сам уже не тот. И ты тоже. И я. Мир не стоит на месте, Джеймс. Дети взрослеют. Дети меняются. Некоторые дети попадают в несчастные случаи и теряют руки. И что, нам сидеть и плакать из-за этого, что ли? Надо просто жить дальше и взрослеть.
Джеймс представил себе, как где-то внизу лежит на кровати Вилли и обнимает Неженку своей единственной рукой. Джеймс вдохнул ночной воздух и задержал дыхание, позволил прохладе наполнить легкие, распереть грудную клетку, ощутил тяжесть и мощь. Он растянулся на полу и обнаружил, что может нащупать стену домика пальцами ног: он все-таки рос.
– Мы все еще можем с ним общаться, – сказал Реджи, – я не против. Но кое-что нам придется делать без него. Оставлять его дома.
Джеймс выдохнул и ощутил покалывание в грудных мышцах. Он моргнул и подумал, что ночь похожа на черное зеркало, а те две звезды – это отражение его собственных глаз. Он почувствовал себя необъятным, как небо.
Идея вычеркнуть Вилли из компании отчего-то захватывала. Это напомнило ему набор команд на физкультуре: чтобы выиграть, нужно выбрать лучших игроков. Конечно, это казалось ему безжалостным. Но это же заставляло его чувствовать себя взрослым, который вынужден принимать трудные решения и жить с ними. Правда, неловко было размышлять об этом в домике на дереве, который принадлежал самому Вилли и где они втроем прочитали столько комиксов, сбросили столько маленьких зеленых парашютистов и так часто перешептывались, лежа бок о бок в спальных мешках.
– Взять мой план похищения Монстра, – сказал Реджи. – На это дело Вилли брать нельзя. По множеству причин. Или как ты это себе представляешь?
Джеймс колебался. Он собирался было убедить Реджи в том, что Монстра лучше не воровать, но ему расхотелось: он преисполнился новой, волнующей храбрости. Украсть Монстра? Почему бы и нет? Ему даже нравилось думать о том, как родители будут мерить дом шагами и беспокоиться за его безопасность. Иногда непослушание доставляло удовольствие, и он хотел отдаться ему, пожирать опасность и дышать риском так же, как Реджи Филдер.
– Что, по-твоему, с ним сделают? – спросил Реджи.
Джеймс моргнул.
– С кем?
– С тем парнем. Который водил серебристый грузовик. Что с ним сделают, когда поймают?
– Сам как думаешь? – помедлив, ответил Джеймс.
– Посадят. Скорее всего, надолго. Если докажут, что это сделал он, если докажут, что у него был серебристый грузовик и что именно им сбили Вилли и Грега? Могут даже приговорить к смертной казни.
Перед тем как ответить, Джеймс какое-то время прислушивался к их дыханию. Картину Мэла было почти не видно в темноте, но теперь-то Джеймс доподлинно знал, что мир Мэла состоит не из прямых линий и ярких цветов – он таинственен, зубаст и полон мук.
– Я думаю, вряд ли он отделается смертной казнью, – негромко сказал Джеймс. – Говорят, когда кто-то доводит взрослых до белого каления, им любые нарушения сходят с рук, потому что копы не могут посадить всех взрослых разом, это невозможно. Думаю, если его поймают, то все взрослые горожане вполне могут собраться вместе, пойти туда, где его будут держать – в участке или еще где, – и вытащить его оттуда. А потом отвезут куда-нибудь подальше от лишних глаз, в лес или в поле, и сделают с ним что-нибудь страшное.
– Насколько страшное? – спросил Реджи. – Убьют, что ли?
Джеймс не мог противиться жутким мыслям. В нем разожгла огонь и раздула ветер запретной свободы картина Мэла Германа.
– Если не хуже, – сказал он, – если не хуже, чем убьют, ведь он калечил и убивал детей. Взрослые с ума сходят, когда дело касается детей. Может, руку ему оторвут. За то, что Вилли потерял руку. Ну, типа, око за око, зуб за зуб.
– Бог ты мой, – сказал Реджи.
– А потом могут и продолжить. Говорят, когда взрослые за такое берутся, их уже не сдержать. Они становятся как стая волков. Ну вот представь, как волки раздирают… ну…
– Оленя.
– Да. И когда они пробуют мясо на вкус, то уже не могут остановиться. Взрослым-то самим не нравятся полиция, судьи и все такое. Потому что взрослые не любят, когда им указывают, что делать. Ну, сам понимаешь, они же взрослые. Так что они могут и не остановиться.
Реджи сглотнул.
– И что будет потом?
– После первой руки могут оторвать и вторую. – Джеймс пожал плечами. – А потом взять и отрубить ноги топором. И посмеяться над тем, как он будет пытаться уползти от них без ног и без рук.
– Господи.
– Может, они захотят, чтобы он даже не смотрел на детей. И выколют ему глаза. А потом захотят, чтобы он не чувствовал приятных вкусов, и отрежут язык. А потом кто-нибудь предложит отрезать ему заодно и нос, потому что в мире полно приятных запахов, например какао или свежескошенной травы.
– Боже мой.
– А потом они, наверное, просто бросят его там, без рук, без ног, без глаз, без лица, и он будет кататься туда-сюда в траве, как грудничок. Но не убьют, чтобы он подумал о содеянном, о том, как он убил одного ребенка и оторвал руку другому – эти бедные дети… И он будет лежать там, по нему будут ползать букашки, а крысы – обгладывать кожу. Но он не сможет плакать без глаз и кричать без языка. Знаешь, как долго человек умирает от голода?
– Не-а.
– Очень долго.
Звезды над головой утратили дружелюбие, превратились в угрожающие острия миллионов ножей. Лежа под их лучами, мальчики пристально смотрели на искаженную карту Мэла Германа – машинку, покойничка, сотни других, вероятно, насильственных сцен – и думали об убийце, который тоже мог попасть на эту карту, выпотрошенный и умирающий в одиночестве.
– Поделом, – рыкнул наконец Реджи, чем немного напугал Джеймса.
Многие впитывают зло, многие юлят и сами уродуются, надкусив порока
Вилли не отпускали на улицу. С тех пор как он потерял молоко, масло и яйца, а потом пришел с фермы Тома на два часа позже обещанного, ему разрешалось говорить с друзьями только через запертую дверь с москитной сеткой и мямлить, мол, родители хотят проводить с ним больше времени. Джеймсу в это не верилось: он видел, что миссис Ван Аллен хлопочет по хозяйству как обычно, а мистер Ван Аллен в той же мятой пижаме созерцает, видимо, ту же препарированную газету. Джеймс понимал истинную причину: Ван Аллены больше не доверяли мальчикам, ни одному – ни Джеймсу, ни Реджи, ни даже самому Вилли.
Но Вилли было двенадцать, он не мог сидеть дома вечно, и это понимали все. Поэтому его прогулки планировались заранее, на неделю вперед и только после серьезных многоступенчатых переговоров между родителями. Подходя к дому Ван Алленов и стучась к ним в дверь, Джеймс теперь испытывал какое-то новое чувство, мерзкое и угнетающее.
– Заходи и дверь закрой! – пропела из дома миссис Ван Аллен.
Да, был такой пунктик. В этом доме дверь отпертой не держали. Джеймс аккуратно толкнул ее и зашел внутрь. У него вдруг возникло ощущение, что за спиной маячит мистер Ван Аллен. Джеймс резко обернулся, ожидая увидеть налитые кровью глаза, дряблую кожу и губы, на которых пузырится пена, но там никого не было. Только настенная полка с ключами и фетровой шляпой.
– Ты не запер дверь.
Да, это был голос мистера Ван Аллена, но он доносился с безопасного расстояния, от кухонного стола, где он всегда и сидел. Джеймс отметил, что хозяин дома, похоже, наизусть знает звуки замка и по тишине сразу определил, что дверь не заперта. Джеймс кинулся назад и дрожащими, непослушными пальцами совладал наконец с замком.
– Сюда! – позвал его Вилли.
Благодарный за избавление от общества мистера Ван Аллена, Джеймс поспешил в гостиную. Он забежал за угол, но остановился при виде куска плоти.
Вилли сидел без рубашки, с культей на виду. Она была поразительно бледной, даже бледнее остальной груди и предплечий, а кончик – розовым. Окружавшая его кожа корчилась, будто хирург завязал рану на манер пакета с хлебом.
Одной рукой миссис Ван Аллен обнимала Вилли, а другой – держала тряпочку и игриво тыкала ею дергающуюся культю. На миг это зрелище поглотило Джеймса: смех, нежные прикосновения матери, связь, которую Джеймс со своими родителями утратил уже много лет назад. Но тоска прошла. В бесформенном комке плоти на месте руки не было ничего смешного. Почему они смеются? Однажды Вилли вырастет и станет мистером Вильямом Ван Алленом, и у него по-прежнему не будет левой руки. Смотреть на то, как мать Вилли закалывает ему рукав, – это было все равно как наблюдать за младенцем, на которого надевают подгузник. Джеймс оскорбился: а может, Реджи был прав? Они не могли потратить остаток лета на игру в нянек, и если судьба распорядилась так…
Реджи всю жизнь тыкал пальцами в шрамы – на лицах у карнавальщиков, на руках у рыбаков – и, похоже, тосковал, что у него нет своих. Это же признак мужественности! Но Джеймс видел у мамы на губе отметину и знал, что иногда это – не более чем отказ организма регенерировать. Помнил он и еще один странный случай: много лет назад «просто Кей» приподняла блузку и приспустила юбку, демонстрируя тонкий белый шрам, как-то связанный с рождением Реджи. Сын немедленно потребовал, чтобы она прикрылась, и, похоже, хотел разорвать эту старую рану, чтобы мать разошлась надвое. Правда, погоды это бы не сделало – у мисс Филдер и так было множество шрамов: ожоги от сигарет, запущенные дырки для серег, белый полукруг на виске, где неумелый доктор зашивал порез. Имея столько шрамов, мать Реджи была круче всей троицы вместе взятой. Джеймс испытывал от этого неловкость, и, когда она еще раз предложила показать им шрам на животе, он сказал «нет» вместе с Реджи.
Глядя, как миссис Ван Аллен колдует с рукавом Вилли, и слыша гул вентилятора, крутящегося в считаных сантиметрах от лица мистера Ван Аллена, Джеймс понял, что и сами Ван Аллены теперь как шрам и живут в такой глубокой ране, что ее не видно.
Эта мысль напугала его. Если за жизнь человек копит шрамы, которые рассказывают о нем лучше любого дурацкого альбома, Вилли стоит притормозить. Для своего возраста он уже переборщил, в его альбоме мало места.
Джеймс впал в смятение и хотел уйти. Но всего лишь отвернулся и уставился на первое, что увидел: пустой аквариум. И тут же поморщился от кислого запаха нечистот, покрывавших стенки.
– Я практиковался, – сказал Вилли, – хочешь послушать?
– Конечно. – Джеймс уже жалел, что мистер Ван Аллен не заставил его ждать на улице. – Жги.
Вилли скрутил лицо в узел, который напоминал кончик его культи, и завизжал: «Тре-е-е-е-е-етий стра-а-айк! Ты-ы-ы вы-ы-ыбыл!»
Следовало отдать Вилли должное: вместо того чтобы горевать, как сделал бы на его месте сам Джеймс, он с энтузиазмом взялся за новую и пожизненную роль судьи. Всю дорогу до мусорбольного поля Вилли выкрикивал всякую судейскую фигню вроде «Четве-е-е-е-ертый мяч!» и «Не-е-е наруша-а-а-ать!».
Реджи, который тоже присоединился к ним, переглянулся с Джеймсом поверх головы Вилли. Джеймс без слов уловил его посыл: он мирится с новым амплуа Вилли с трудом.
Придя на поле, они увидели там еще пятерых мальчишек. Они разбились на команды и приступили к игре. Не успел пройти первый иннинг, а у них уже пропотели футболки. Они высунули языки, как собаки, и стучали обветренными кулаками о потрескавшуюся кожу стареньких перчаток. В перерывах между ударами полевые игроки кричали, чтобы сбить бьющего с ритма. Но когда бьющий делал замах, было так тихо, что можно было различить стрекот сверчков в траве на внешнем поле.
Все согласились, что судья не помешает. К сожалению, Вилли судил неумело и несправедливо. Какой бы хорошей Джеймсу или Реджи ни казалась подача, Вилли отказывался объявлять страйк. Чтобы это компенсировать, Джеймс и Реджи пытались отбивать каждую ужасную подачу, которую делали им.
Мэл Герман явился к началу второго иннинга. Он был в той же огромной черной футболке, но сделал испепеляющему зною одну уступку: его штаны были обрезаны на уровне коленей. Игроки замолчали и какое-то время потели в тишине.
– Я пришел, кретины, – сказал Мэл.
– Мы уже начали, – сказал Реджи, кинув взгляд на Джеймса и Вилли.
Мэл Герман пересчитал игроков. В его замотанных изолентой очках блеснуло солнце.
– Чмыри, у вас противостояние неравное! – сказал он. – Боже, как хорошо, что я пришел!
Реджи было нечего возразить: Мэл был прав. Так что он присоединился к команде соперников и начал выколачивать из мяча всю дурь. Это всех раздражало, потому что приходилось постоянно прерываться и искать мяч среди ржавых машин или под сетчатым забором. Прогулявшись по домашней базе, Мэл просто стоял и смотрел на горемычных аутфилдеров. Без грусти, без радости, без желания помочь. Он был вообще никакой.
В пятом иннинге какой-то мальчик стал подавать в грязь, чтобы Мэл не мог отбить. После четырех таких мячей подряд шея Мэла побагровела, а челюстные мышцы запульсировали под кожей. Он взял первую базу, но питчер теперь не мог сосредоточиться: ему приходилось постоянно проверять, не несется ли на него Мэл с выпущенными когтями и жаждой крови. Это был первый и последний раз, когда кто-то пустил Мэла Германа на первую базу.
Заняв позицию бьющего, Реджи прошептал:
– Надо сесть ему на хвост.
– Кому? Зачем? – нахмурился Вилли.
– Мэлу. Придем к нему домой.
– Зачем?
– Глянем, какой грузовик у его семьи, дурачок. – Реджи вытер со лба пот.
– Оу. – Вилли по-судейски присел на корточки и покосился на Мэла, который ковырялся в носу около второй базы. Лучи солнца отражались от очков, глаза выглядели огромными светлыми кляксами.
Вилли прикусил губу. А что, если Мэл Герман – не просто безумный художник, любящий засунуть в волосы жвачку? Что, если он гораздо хуже?
После обеда матч сошел на нет. Два мальчика опаздывали на плавание, да и жара становилась невыносимой. К тому же счет был 16:2, а очки зарабатывал один Мэл.
– Какого хрена вы уходите, козлодои? – спросил Мэл троих друзей, когда они собирали вещи. Мэл делал вид, что правда не знает.
– Нам пора домой, – сказал Реджи, подбирая биту и перчатку. Джеймс и Вилли стояли рядом и отряхивались от пыли.
– Я за продолжение игры, – настаивал Мэл.
– Ну а мы не можем, – парировал Реджи.
– Я неплохо с вами, паралитиками, развлекся.
– Я заметил.
Лицо Мэла было пустым, словно чистая доска. Он окинул мальчиков взглядом.
– Что еще вы, паралитики, любите?
– Ничего не любим, – сказал Реджи. – Пойдемте, пацаны.
Они отчалили, оставив Мэла слоняться вокруг колесного колпака, который служил им третьей базой. Джеймс чувствовал взгляд Мэла за спиной и дергался при каждом позвякивании колпака. Они были уже далеко, когда Мэл выкрикнул:
– Вам повезло, что я вам, паралитикам, бошки не пробил!
У Реджи загорелись глаза. Это был он. Старый добрый норов Мэла Германа. Видели, как он завелся? Видели? Мало ли на что способен этот жуткий тип.
Джеймс и Вилли переглянулись и ускорили шаг. Когда они завернули за угол, Реджи затолкал их в старую перевернутую машину. Они встали на четвереньки и забились в салон, упираясь лбами в кожаные сиденья и стукаясь носами о болтающиеся ремни безопасности.
– Спрячемся тут, – прошептал Реджи. – Сидите тихо. И если он пройдет мимо, мы увяжемся за ним.
И он крепко сжал бейсбольную биту.
* * *
Они ходили за Мэлом Германом почти час. Шныряли за газетными киосками и припаркованными машинами и театрально переругивались, когда кто-нибудь останавливался слишком резко. Солнце светило так ярко, что от прищуривания болели глаза.
– Можно нам по-быстрому взять апельсиновой газировки? – спросил Вилли. – Газировки. Апельсиновой. Притормозим?
И он указал на написанную от руки кричащую вывеску «ХОЛОДНЫЕ НАПИТКИ».
Реджи молчал, поглядывая на Мэла, грузно, как медведь, шагающего по улице на квартал впереди.
– Нет, – сказал он. – Другого шанса не будет. Нельзя выпускать его из виду. – И он двинулся вперед. Расстроенные Джеймс и Вилли потопали за ним.
Они были в абсолютно незнакомом районе по ту сторону железной дороги. Остался позади заброшенный общественный бассейн, давно скрылись из виду дом Мак-Артуров и трейлерный парк «Приятный досуг», и теперь они шагали по переулку, заставленному полными мусорными баками, ржавыми печами и всякими железками. Джеймс усмотрел нечто общее между этим местом и картиной в домике на дереве. Они попали в мир Мэла Германа, и это пугало.
– Что делать, если мы его встретим? – спросил он.
Реджи пожал плечами, а его потное лицо стало похоже на упрямую бульдожью морду.
– Сделаю то, что требуется.
– Да, но что?
– То, что нужно, – вновь пожал плечами Реджи.
Джеймс боялся, что будет так же, как с Леоном Геллером. Пару лет назад у них в школе появился новенький по имени Леон. Он был тощим, лохматым блондинчиком с длинным лицом и дурашливой улыбкой. Вроде парень как парень, но был у него один фатальный изъян: слишком длинные ресницы. Темные и изогнутые, как у женщины.
Другие дети доводили его, прикрываясь дурацкими отмазками: «Он украл у меня завтрак!», «Он косо на меня смотрит!», но Джеймс понимал, что настоящая причина – это ресницы.
Однажды около южного вестибюля школы Леон спустил с лестницы мальчика по имени Джесси Дрэтч. Джесси приземлился с громким хрустом, перевернулся на живот и завопил. А Леон взял и ушел, оставив Джесси корчиться от боли, пока на истошные крики не сбежались учителя.
Во всяком случае, так гласила молва. Ни один знакомый Джеймса не видел этого своими глазами. Но Леона решили наказать. Джеймсу показалось это странным, ведь раньше до Джесси никому особенно не было дела. Но теперь имя Джесси Дрэтча было на устах у всех мальчишек: они должны были свершить возмездие за то, что этот подлый Леон Геллер сделал с их добрым-добрым другом Джесси Дрэтчем.
Инициативу проявил Реджи. Он пустил по рукам записку, в которой предписал всем мальчикам из своего класса собраться во время перемены на кикбольном поле. Говорил на этой встрече в основном он сам. Он сказал, что они должны чем-нибудь вооружиться – битами, ракетками или клюшками, что они должны загнать Леона в угол, что они не могут простить этому выродку такое коварство.
Реджи организовал несколько подобных собраний и, ведя свои речи, поглядывал через игровую площадку на Леона, который сидел в одиночестве рядом со школой, говорил сам с собой и улыбался траве.
Джеймс впервые видел у Реджи такой энтузиазм, да и откуда он у него взялся? Новенького колотить? Джеймс представил себе, как мальчики кружат вокруг Леона Геллера со своим импровизированным оружием, как Леон отбивается, но в итоге терпит поражение. Интересно, подумал он, как долго они будут его бить, как сильно и сколько будет крови. Но крепче всего он задумался над тем, прекратит ли Реджи это избиение: в конце концов, это была его идея, и он мог не захотеть прекращать.
Воплотить план в жизнь решили после уроков, в один из понедельников ноября. К удивлению всех мальчиков, Джесси Дрэтч вернулся в школу в этот самый день с гипсом на плече. Ему явно польстило, что его приветствовали как героя. Дети собрались вокруг него, ободряюще кричали и хлопали по спине, как будто он их лучший друг на всем белом свете. Джесси смутился, но обрадовался.
Когда Джесси попросили описать, как Леон спустил его с лестницы, он только пожал плечами и улыбнулся. Джесси рассказал, как схватил Леона за рюкзак и потерял равновесие, когда тот обернулся. А несколько секунд спустя Джесси лежал на полу со сломанной ключицей.
Джеймс почувствовал, как мышца за мышцей расслабляется все тело. Не будет ни драки, ни мщения, ни крови, никого не отстранят от занятий. Он посмотрел на Реджи, ожидая увидеть то же самое. Но Реджи аж покраснел и затрясся. Его злило, что Леон оказался не виноват. Он был просто в ярости, когда понял, что жестокий план рушится на глазах. Возможно, гнев вызвали одноклассники, перед которыми он быстро растерял весь авторитет.
В тот день, следуя за Мэлом Германом по разбитому, раскаленному, как печь, асфальту, Реджи испытывал нечто похожее, и на лице были те же ярость и решимость. Джеймс чувствовал, что его опять ведут на чужую войну, и все же не мог приказать ногам остановиться.
– Если мы его покалечим, у нас будут проблемы, – сказал Джеймс.
Реджи это не тронуло.
– Я вас прикрою. Я скажу, что все сделал сам. Кто меня накажет? Мама?
Под их кроссовками хрустело битое стекло.
– За такое тебя могут отстранить от школы, – сказал Джеймс.
– Вряд ли. – Реджи пожал плечами. – Но даже если так, через пару лет я, наверное, все равно ее брошу.
Они пропинали себе путь через кучку голубей, которые даже не удосужились дать им пройти.
– Просто я не знаю, что мы делаем, – сказал Джеймс, возможно – самому себе. – И куда идем.
– Я знаю, – огрызнулся Реджи, давая понять, что разговор окончен. – Мы идем туда!
И он указал вперед.
А пошли глянем, за что люди грешат
Знакомые виды пропали, мальчики узнавали только отдельные рощи, но потом исчезли и они. Ребята перешли Олеандровый проспект, затем вторую железную дорогу, которая рассекала бетонные просторы, как застежка-молния, разрушая все, к чему они привыкли – траву, деревья, птиц, белок, игровые площадки, – и заменяя их руинами взрослого мира: забитыми мусором канавами, проржавевшими заправками и заводами с немыми черными окнами. Джеймс и Вилли надеялись, что Реджи вспомнит дорогу домой, а сами искали глазами грузовики.
Все трое молчали, казалось, целую вечность. Идущий далеко впереди Мэл Герман не менял скорости и напоминал размытую черную точку. Время от времени Джеймс протирал глаза, дабы убедиться, что это не просто соринка.
На горизонте показался мотель, который они поначалу приняли за очередную заброшку с облупившейся краской. Джеймс бы, наверное, его и вовсе не заметил, если бы не услышал бормотание Вилли:
– Сверхбодных?..
– Что? – вполголоса переспросил Джеймс.
Вилли пристально смотрел на вывеску у мотеля с надписью «С БОДНЫХ». Двух букв не хватало, и Вилли не устоял перед вызовом.
– Слободных? – сказал он сам себе. – Сдобных?
Они поравнялись с отелем, и Джеймс поморщился. Каждый год, как правило – летом, они с семьей на неделю-две уезжали в отпуск. Он повидал горы, океан, пустыню, крупнейший город страны, и они всегда жили в люксах с шикарными ванными комнатами и мятными конфетками на горах подушек. Но в подобных местах они не жили никогда. Джеймс представил себе пыльные и провонявшие ногами постели. И все же что-то ему здесь показалось знакомым.
– Свободных! – победно выкрикнул Вилли.
Наконец Джеймс понял: машина на стоянке – точно как у отца. Он пригляделся. Какой там номер? Вылетело из головы. Есть у них вмятина на заднем крыле или нет? Он не помнил.
Прямо за машиной, в окне мотеля, кто-то раздвинул занавески и посмотрел в небо. Джеймс прищурился. Папа? Нет, кто-то курит. И вообще, это женщина. Он напряг зрение изо всех сил, а в следующий миг солнце залило окно светом, ослепив Джеймса и заставив отвернуться. И все же ему показалось, что он знал эту женщину.
Она выглядела точь-в-точь как мать Реджи, «просто Кей».
Джеймс украдкой глянул на Реджи, который шуровал по тротуару, не отрывая взгляда от спины Мэла Германа. Джеймс перевел взгляд на Вилли, который продолжал шептать слово «Свободных». Брекеты сверкали на солнце.
Ее больше никто не видел. Это что, правда была мать Реджи? А машина – его отца? Джеймса настиг ужас: он вспомнил, как наутро после приключения в школе отец не поверил в его отмазку про ночевку у Реджи. Может, дело как раз в этом? Папа Джеймса и мама Реджи поймали мальчиков на лжи, и их ждет наказание? А в мотеле они, должно быть, встречались потому, что мать Джеймса недолюбливала мисс Филдер. Ну да, где еще двум взрослым встретиться один на один? Он убеждал себя в этом, но настроение рухнуло еще ниже, чем было. Взрослые встречаются в отелях не только по делу.
* * *
Дом Мэла Германа был низеньким, маленьким и отчаянно цеплялся за покосившееся крыльцо. Возле лужайки стоял одноместный гараж. Расцветка и у дома, и у гаража была причудливая: коричневый в основе, но декоративные элементы пестрели такими яркими цветами и неожиданными сочетаниями, что смахивали на стаю экзотических птиц, которые вот-вот упорхнут.
Мальчики спрятались за складом через дорогу. Жара причиняла дискомфорт, уши пекло. Пораженные, они делились мыслями вслух:
– Неужели Мэл Герман каждый день ходит в школу в такую даль?
– А может, ездит? Велик у него есть?
– А зимой как? Тащится по метровым сугробам?
Джеймсу вдруг стало стыдно, что они не хотели принимать Мэла в игру. В конце концов, если ему на поле идти больше часа, он, наверное, настоящий фанат. Но жалеть Мэла ему не хотелось. Он понадеялся, что у его семьи действительно есть серебристый грузовик, и на нем вмятина, или кровавые брызги, или в радиаторе застряли волосы Грега Джонсона. Потому что сейчас – вдали от дома, изнывая от жары, под угрозой биты Реджи – проще было по привычке Мэла ненавидеть.
Мэл нырнул в дверной проем, и какое-то время они ждали. Реджи без предупреждения двинулся через дорогу, и Вилли с Джеймсом рванули за ним, морщась от топота собственных ног по мостовой. Тяжело дыша, они встали рядом с Реджи у фасада гаража. Джеймс глянул через газон, опасаясь, что из двери нет-нет, да и вылетит темный здоровенный силуэт.
Реджи встал на цыпочки и попытался заглянуть в гаражное окно.
– Что там? – спросил Джеймс. – Грузовик?
Реджи оскалился и вытянулся еще сильнее. Подпрыгнул, но все равно не достал. Тогда он положил биту, сел на колено и развел руки.
Вилли неохотно подошел к нему. Реджи обхватил ноги Вилли и приподнял его, а затем аккуратно повернул лицом к окну. Джеймса переполнял ужас. Теперь-то они совсем распоясались: они не просто шли за ним по пятам, они заглядывали к нему в гараж! Мэл мог в любую секунду выбежать из дома, и тогда только пятки сверкать будут. Возможно, побеги они со всех ног, получится добежать до мотеля, а там родители уж защитят, если будут не сильно злы.
– Ух ты! – воскликнул Вилли, заглядывая в гараж.
– Что ты видишь? – требовательно спросил Реджи, сгибаясь под весом друга.
– Ух ты! – повторил Вилли.
– Что? – прошипел Реджи.
– Что там? – спросил и Джеймс.
Вилли моргнул и посмотрел на друзей так, будто не ожидал их увидеть. А затем расплылся в улыбке.
– У него там мопед. Всегда мечтал о мопеде.
Джеймс выдохнул, и по кончикам пальцев пробежали иглы. Он вдруг расхохотался.
У Реджи покраснела шея, и он бросил на Джеймса, а затем и на Вилли свирепый взгляд.
– Будь у тебя мопед, ты бы все равно не смог на нем ездить, – сказал он. – Как бы ты им рулил? Одной рукой? Ты жалок.
– Ты о чем? – Улыбка Вилли потухла.
– Сам как думаешь? Есть вещи, подвластные только двум рукам. С одной напортачишь так, что позору не оберешься, – продолжал глумиться Реджи.
– Я бы не напортачил.
– Вилли! – Реджи громко хохотнул. – Ты бы и с двумя руками напортачил.
Вилли помолчал и, похоже, очень крепко задумался.
– Ты назвал меня жалким.
– Ты и правда так выглядишь, когда берешься за определенные дела. Помнишь домик на дереве?
– Я ни при чем. Вы не смогли прицепить…
– Что? Шкив? Почему мы вообще его цепляли, Вилли? Это изначально выглядело жалко.
– Чего это столько яда? – прищурился Вилли.
Джеймс молил небеса, чтобы Реджи заткнулся. Тот разговор в домике на дереве должен был остаться между ними. Вилли не следовало этого слышать, даже если это была правда.
– Думаешь, я хамлю? Я тебе одолжение делаю, – огрызнулся Реджи. – Посмотри на себя. Ты хоть представляешь, какая ты обуза? Если мы куда-то бежим, через что-то перелезаем, ты хоть замечаешь, сколько времени мы тратим на то, чтобы тебе помогать? Я не хамлю, я правду говорю. И на твоем месте я бы прислушался. Если ты будешь пытаться вести себя как обычный пацан, над тобой будут глумиться, говорить гадости, и знаешь что? Это будет соразмерным наказанием за глупость.
– Я нормальный, – сказал Вилли неуверенным тоном.
– На тех нормальных, кого я знаю, ты не похож, – сказал Реджи.
Вилли посмотрел Реджи прямо в лицо. Шрам на его щеке выглядел темнее, чем обычно. Наконец он вымолвил:
– Мне не нужны две руки, чтобы водить мопед.
– Вы что, за мной шпионите? – раздался вдруг громкий голос.
Все трое разом повернулись. Да, там стоял он, собственной персоной, заслоняя солнце и накрывая мальчиков тенью. Они имели неудовольствие видеть Мэла Германа в мельчайших деталях: пушок над верхней губой, тонкая полоска струпьев на икре, футболка, теперь уже не черная, а в каких-то пятнах, в том числе выцветших: синих, фиолетовых, красных, коричневых, серых.
– Вы за мной шпионите? – повторил Мэл, едва разжимая губы.
Каждый надеялся, что двое других придумают что-нибудь остроумное, но молчание было красноречивее всяких слов. Джеймс смотрел, как Мэл молча вытирает ладони о футболку. Эти руки, эти грязные лапищи, увенчанные зазубринами ногтей, каким-то образом произвели на свет все те картины, которыми были увешаны коридоры младшей школы Полк, а также тот претенциозный шедевр, висящий в домике на дереве.
Вокруг жужжали пчелы, других звуков слышно не было. Жаркий воздух давил, прижав мальчиков к бетону.
Реджи нагнулся и подобрал биту. Видимо, решил, что, если Мэл нападет, будет чем защититься. Ему это казалось разумным. Джеймс же видел явную эскалацию конфликта, причем преждевременную. На свет сразу выплыли их мысли насчет Мэла. Зверь, мол, которого только так забивать.
Мэл проследил взглядом за битой и медленно поднял голову на мальчиков, изучая их лица. Он не выглядел ни сердитым, ни напуганным, только уставшим. У Джеймса промелькнула мысль, что Мэл может просто кивнуть и уйти.
Но Мэл выпятил подбородок и расправил плечи так, будто под футболкой у него скрывались могучие крылья, и внезапно стал похож на Монстра, сбежавшего из коробки.
– Окна решили побить, да?! – потребовал он ответа.
Мальчики задумались. Это им в голову не приходило.
– Нет, – сказал Джеймс, и это была правда. Но Мэл не слушал.
– Я тебя отделаю, жирная морда, – сказал он Реджи и обратился к Джеймсу: – Ты тоже отсюда не уйдешь. Как только я закончу с жирдяем, ты у меня свои выбитые зубы сожрешь.
Затем Мэл перевел взгляд на Вилли. Наморщил лоб, помолчал и снова уставился на Реджи. Выставил руки, но не кулаки, а ладони, будто набор ножей демонстрировал.
Реджи поднял биту обеими руками, одновременно став больше и меньше. Джеймс и Вилли непроизвольно отошли на несколько шагов.
– Я знаю, что ты сделал, – прорычал Реджи.
– Да? И что же? – спросил Мэл. – Выбил слишком много хоум-ранов? Видать, ты от этого совсем озверел.
– Мы все знаем, что ты сделал, – сказал Реджи.
У Джеймса закружилась голова. Ему стало дурно, он впал в истерику.
– Мэл ничего не делал! – закричал Джеймс, хотя и не знал доподлинно, правда ли это. Он знал только, что Вилли Ван Аллен и Грег Джонсон – не причина этой драки. Хуже того, Мэл и Реджи не отстаивали какой-то конкретный интерес, не решали какой-то общий вопрос. Они просто нашли друг в друге хорошие боксерские груши.
Ни Джеймс, ни Вилли не знали точно, когда на крыльцо позади Мэла вышел старик. Он был дряхлым, скрюченным и невероятно бледным, почти прозрачным. Вилли с Джеймсом увидели его и прищурились, чтобы хоть что-то разглядеть на солнце. Несмотря на жару, старик был во фланелевой пижаме, а на плечах у него лежал плед. Его пожелтевшая ладонь обвивала рукоятку трости. Также он вез за собой какой-то странный синий объект, из которого змеились пластмассовые трубочки, присоединенные к, по всей видимости, кислородному баллону.
Третьим его увидел Реджи и машинально опустил биту. Мэл не обернулся, но вышел из боевой стойки.
Старик облизал губы и уставился на мальчиков с другого края лужайки. Кожа у него была белой и тонкой, как бумага, борода на лице росла неравномерно и комками, словно грибок. Шея была в морщинах. Он стоял босым, пальцы ног подергивались и цеплялись за крыльцо. Пижамные штаны были ему велики примерно вдвое. Этот человек явно не мог водить грузовик и планировать убийства, он и мыться, и ходить в туалет без посторонней помощи вряд ли был способен.
Они долго стояли на жаре, четыре мальчика и старик. Для Джеймса это было хуже драки. Под взглядом этих старых глаз он почему-то ощутил, что заслуживает любой кары: взбучки от Мэла, наказания родителей, наезда серебристого грузовика – все равно.
– Это мой папа, – выпалил Мэл. Резко, жестко и с каким-то оттенком – отвращения? надменности? удовлетворения? – эти три слова влетели Джеймсу в ухо и звенели в голове всю дорогу домой: мимо мотеля, через Олеандровый проспект, по замусоренному переулку, сквозь трейлерный парк, при переходе железной дороги и даже потом – они всю оставшуюся жизнь пульсировали по венам, как холодная кровь, отдаваясь в сердце черствостью и болью.
Черт, тебе пора к бабуле
Конские шкуры воняли так, что дышать было нечем, а темнота этот эффект усугубляла. В узеньком помещении мальчики постоянно натыкались на стены, и лошади, слыша это, ржали, шлепали губами, цокали копытами, фыркали. Пыль оседала, как снег, мальчикам приходилось вытирать лица и шеи и стараться не чихать, чтобы гнев животных был не слишком уж бурным.
Лето было жарким, но нигде не было так жарко, как здесь. Может быть, вообще нигде и никогда. С виду огромная, внутри конюшня оказалась маленькой и тесной. Где-то был еще чердак, но они не видели ни ступенек, ни лестницы, ничего. Единственной отличительной чертой здания был коридор из конца в конец, по сторонам которого находились лошадиные стойла. Стойла были закрыты, но двери были не полноразмерными, и внутри мальчики видели в лунном свете крупные темные головы животных.
Джеймс вгляделся в пыльную тьму, пытаясь найти признаки Монстра. Они еще по дороге обсудили, где он может быть, и Реджи рассудил, что, кроме конюшни, негде.
– Том не стал бы хранить его снаружи.
– Украдут потому что? – уточнил Джеймс.
– Нет, потому что это кости, – отмахнулся Реджи. – А собаки с енотами их обглодают и растащат.
В итоге они сошлись на том, что Монстр находится в помещении, но не в доме. Том жил с родителями, и ни один мыслимый родитель не позволил бы держать такое в доме, тем более в том же самом, где они трапезничали, принимали ванну и расслаблялись. Это было попросту невозможно, когда такой вот Монстр пялится на тебя пустыми глазницами.
Следовательно, он должен был быть в конюшне. Обязан. Джеймс лишь кивнул, не сбиваясь с шага. Сердце его колотилось, ладони вспотели, пропитывая шнурки пустого бельевого мешка. Сейчас они заберутся в конюшню, поищут его, может, даже найдут. И, если повезет, ни на кого не наткнутся – Джеймс цеплялся за эту единственную ободряющую мысль.
Никто не принял в расчет лошадей. Никто не предвидел, что они будут красться в темноте почти вплотную к животным. Сперва Джеймс шел по стенке на ощупь, но внезапно стенка кончилась, и он схватился за что-то влажное и шершавое. Из-под руки вырвалась струя горячего воздуха. Джеймс отпрянул, в горле застрял крик: «Монстр, Монстр, Монстр жив!»
Конечно, это был просто лошадиный нос, но это не намного лучше Монстра. Теперь Джеймс шел, слегка подняв руки, опасаясь брошенных на пол ведер или вил с необычайно острыми зубьями. Он шел, не поднимая ног, только шаркал по сену.
Реджи поднимал пыль где-то впереди. Он не останавливался ни на миг: полз, на что-то залезал, совал голову в бездну лошадиного стойла. Джеймс тогда стал подозревать, что для Реджи он почти такая же обуза, как Вилли.
Джеймс дошел до края конюшни. Руки Реджи шарили по стене.
– Тут должен быть чердак, – шептал Реджи. Оба подняли головы, но темнота не давала рассмотреть детали.
Реджи обернулся, Джеймс вслед за ним. И вот перед ними коридор из абсолютного мрака: стены чернее полов, а окна в стойлах – еще чернее.
– Он где-то среди лошадей, – сказал Реджи. Он был полон решимости, а значит, они сейчас пойдут и будут крутиться вокруг животных, пока не найдут то, что им надо. Каждую лошадку обойдут, обязательно.
Джеймс колебался. Они точно покалечатся. Их опрокинут, им раздробят черепа могучими копытами.
Реджи двинулся вперед. Джеймс отчаянно бегал глазами по конюшне. Что он искал? Оружие, чтобы запугать Реджи? Если Джеймс хотел его остановить, ему нужно было оружие, и он представил, как стискивает пальцами черенок вил и… сразу же терпит крах. Реджи за это лето, казалось, очень вырос. Теперь он может просто развернуться, оценить жалкую угрозу и обрушить все силы на Джеймса. Возможно, в его глазах даже мелькнет сожаление.
И тут Джеймс наткнулся взглядом на то, чего не ожидал увидеть. На Монстра. Он хотел было заговорить, но в рот попала пыль, и язык утоп в грязи. Реджи потянулся к двери стойла, но Джеймс не мог его окрикнуть, и поэтому топнул ногой.
Это сработало. Реджи, который все-таки выглядел не таким уж взрослым, обернулся, и Джеймс отчаянно погрозил пальцем. Над той дверью, в которую они вошли с самого начала, была полка, а на полке среди мешков корма, пустых канистр, свернутого садового мусора и прочего хлама ютился Монстр. Реджи сразу увидел его и пошел забирать.
Когда подошел Джеймс, Реджи уже успел перевернуть ведро, встать на него и взять коробку из-под яблок. Коробка чуть ли не подпрыгнула: похоже, Реджи ожидал, что она будет тяжелее. Затем он уверенно спрыгнул с ведра и с ухмылкой протянул коробку Джеймсу.
На серые кости лился тусклый свет. Джеймс не хотел подходить ближе, но все же подошел и ощутил этот запах: смесь грязи, навоза и чего-то еще, похожего на дичь. Он как будто первый раз увидел Монстра – такой нахлынул шок. Он знал, что так будет – когда он впервые услышал о Монстре весной на игровой площадке, сердце затрепетало, – но теперь он задыхался, причем не от восторга и не от страха, а от внезапно накатившего отвращения. Возможно, это чучело в тряпье и в ящике и было диковинкой, но диковинкой мерзкой, тошнотворной, и Джеймс не хотел иметь с ней ничего общего.
Реджи взял бельевой мешок и встал на колено, чтобы засунуть в него коробку. Его резкие движения не дали усомниться: плевал он на Монстра, изначально плевал. Для него это была всего лишь валюта, пропуск в мир сигарет, машин и девчонок. Джеймс понял, что Реджи ничем не отличается от Тома, тот ведь тоже планировал выменять Монстра на что-нибудь подороже.
Выскользнув из конюшни, Джеймс обалдел от бескрайности ночного неба: оно как будто стало выше. Он встал и запрокинул голову. Реджи с бельевым мешком за плечами положил руку ему на спину и подтолкнул.
Они в четыре ноги сымитировали конский топот, а потом пошли тихо и крадучись. Джеймсу не понравилась тишина, и он спросил, что Реджи планирует делать с Монстром.
Друг с ухмылкой рассказал, мол, не сегодня завтра все услышат, что Монстра украли. А после каникул, ох, пожар будет, а не легенда: был некий Монстр, его украли, и кто-то ведь это организовал и провернул! Вот это парень!
Но Джеймса интересовало не это. Что Реджи будет делать с Монстром?
– Ты о чем? – Реджи раздраженно взглянул на Джеймса. Улыбка его увяла. – Я буду им владеть.
– Но… – начал было Джеймс и осекся, тщательно подбирая слова. Похоже, дальше Реджи не загадывал. – Но что ты хочешь с ним делать?
– Ну… – сказал Реджи, глядя в асфальт и машинально обходя трещины. – Положу куда-нибудь…
– Куда?
– Я еще не решил. В коробку, наверное.
– Как дедушка Тома?
Реджи не смотрел на него, но Джеймс ощутил недовольство товарища.
– Буду доставать его по особым случаям. Том, кажется, так сказал? Он особенный, таких больше нигде нет. Если всегда держать его на виду, он перестанет быть особенным, даже практически перестанет быть монстром. Это будет что-то, что, ну, лежит себе, и все.
Джеймс оценил такое преимущество и произнес:
– К тому же кто-то может и у тебя его украсть. Если ты оставишь его на виду.
Реджи не отрывал глаз от трещин на асфальте, но голос похолодел, как сырая могильная земля.
– Кто может его украсть?
– Не знаю, – сказал Джеймс. – Полагаю, охотники всегда найдутся.
– Например?
Джеймс вздохнул, словно тема была для него слишком сложной и он не хотел над ней думать. Это была неправда. Он изо всех сил пожал плечами, чтобы Реджи увидел это даже в темноте, даже изучая тротуар.
– Не знаю точно, – сказал Джеймс. – Но сколько он пролежал на том чердаке? Долго, правда? И в итоге его украли.
– Том его не крал. Он принадлежал деду Тома, и Том получил его в наследство.
– А потом через какое-то время его украли мы, – сказал Джеймс. – Охотник всегда найдется. Можешь держать эту штуку под замком, если хочешь, но однажды тебе придется ее вынуть, или кто-нибудь найдет ее. Или ты вообще умрешь, и кто-нибудь обыщет твой чердак. Но в итоге ее заберут.
Реджи зашагал быстрее и схватил мешок понадежней.
– Я его закопаю.
– Ладно, – сказал Джеймс.
– Нет, я спрячу его на свалке. В особом месте. И мы составим карту, а к ней – легенду, которую будем понимать только мы с тобой.
– Кто-нибудь может украсть легенду.
– Да, но, чтобы понимать легенду, нужны будут обе ее половинки, в том-то и соль.
– Кто-нибудь из нас может умереть или переехать, и другой не сможет найти Монстра, и получится так, будто мы его и не крали. А так даже хуже.
Реджи открыл было рот, но у него перехватило дыхание. Случайно коснувшись его руки, Джеймс почувствовал, как горит его кожа, даже в ночной прохладе.
Они свернули за угол. Показался дом Джеймса. Реджи вдруг снял мешок с плеча, завязал покрепче и протянул Джеймсу.
– Эй, – только и мог промолвить тот.
– На.
– Что ты делаешь?
– Возьми.
– Мне он не нужен.
Реджи усмехнулся. Нахальство шло ему чрезвычайно. Джеймс живо представил у него в зубах сигарету.
– Я не дарю его тебе, дурик. Но ты же знаешь, что я не могу хранить его у себя.
Джеймс попытался затоптать запылавшую в груди тревогу, но не успел.
– Зачем? – Он услышал в своем голосе жалобные нотки, но не смог их скрыть. – Почему ты раньше ничего не сказал? Что прикажешь мне с ним делать?
Реджи молчал, но почему-то казалось, что про себя он смеется.
– Блин, да успокойся. Я же не прошу тебя вешать его в гостиной. Просто подержи его у себя до завтра, под кровать сунь или еще куда. Дом у тебя здоровый, кладовок полно. А то, если я приду с таким баулом, мама сразу его заметит, и обоим тогда несдобровать.
Угроза была весомой, но Джеймс все еще мялся. Реджи протягивал ему мешок, а до подъездной дорожки было рукой подать. Может, если задать стрекача по лужайке, проявив достаточную прыть, Реджи ничего не останется, кроме как расхлебывать это самому?
– Завтра приду заберу его у тебя. Когда мама уйдет на работу. Иначе никак. Ну же, бери. Иначе никак. Мы в одной лодке, разве нет?
С этими словами Реджи всучил мешок Джеймсу, улыбнулся, одарил на прощание кивком и зашагал к своему дому так энергично, словно ему надоело вдруг плестись, как Джеймс. Тот остался у подъездной дорожки один, сжимая мешок в приподнятой руке.
Стараясь не смотреть на то, что нес, он медленно прошел в обход дома к черному ходу. Мешок пах обычной грязной одеждой, но мальчик все равно держал его подальше. Он ступил на крыльцо, и тут мешок шевельнулся. Джеймс вздрогнул, руки покрылись мурашками. Он толкнул скрипучую дверь, и мешок стукнулся о косяк. Джеймс поморщился, открыл дверь шире, занес ценный груз. Теперь Монстр был в доме, и страх перед ним загнал Джеймса в кровать. Он лег лицом в подушку, накрылся чистым одеялом, зарылся в теплую тьму и сам не заметил, как заснул.
* * *
Отец держал в руке мешок. Джеймс еще не проснулся и не знал, как реагировать, даже не знал, сколько сейчас времени. Он подумал о том, что в мешке, и его обдало жаром, он почувствовал себя маленьким глупым ребенком.
Джеймс редко говорил с отцом с тех пор, как тот уличил его во лжи касаемо ночевки у Реджи. Теперь, зная, что отец и «просто Кей» были в том мотеле, он догадывался, как отец его разоблачил. Но они не стали это обсуждать и что-то друг другу доказывать – хотя жили под одной крышей и были вынуждены время от времени перекидываться словами. Впервые в жизни Джеймс перестал слышать о бубликах и дырках, и, к вящему удивлению, ему стало этого не хватать. Его так и подмывало поговорить с отцом о мисс Филдер, чтобы все между ними стало как раньше, но сперва он решил заручиться отцовским доверием, стать ему равным.
Теперь о таком можно было только мечтать. Джеймс принес в дом нечто запретное, мертвое, нарушил такой фундаментальный запрет, что его даже никогда не обсуждали. Разве кошка тащила в дом дохлых мышей? Конечно нет, а она была всего лишь глупым животным.
Джеймс был в ужасе. Как бы объясниться? Отец захочет знать, что это, но Джеймс и сам не знал. Отец захочет знать, откуда это взялось, но Джеймс и сам не знал. Отец захочет знать, зачем он это взял и притащил домой, но… Джеймсу хотелось плакать: он и сам не знал, не помнил.
Отец посмотрел на мешок с отвращением, прикинул, куда бы его положить. На полу был обычный пацанский беспорядок: кроссовки, солдатики, бейсбольная перчатка, разбитый фонарик.
– Ты нарушил комендантский час, – начал отец. Джеймс про себя взмолился о пощаде. Отец отвернулся. – Я даже не злюсь. Мальчики так делают, я все понимаю. Мне это не нравится, но я все понимаю, и сейчас разговор не об этом.
На самом деле они говорили об этом уже не раз: о буйном нраве мальчиков и о том, как Джеймс, если будет осторожен, сможет, несмотря на увещевания матери, вести себя так до конца колледжа. Главное – быть благоразумным, а Джеймс сегодня проявил себя иначе. Он принес домой нечто ужасное, и это не только поставило под угрозу его будущее, но и поставило отца в уязвимое положение перед матерью.
Джеймс решил, что самое время заговорить. Он подобрал слова, повторил про себя и начал вслух:
– Прости…
Отца это, похоже, не тронуло. Он был сейчас идеально чисто выбрит, лицо покраснело от бритья, а утро стояло такое раннее, что из пропитанного чернилами кармана еще не торчало ни одной ручки. Он напрягся, вновь беря мешок в руку.
– Я думал, ты умнее. Там Реджи замешан, да? Он дурно на тебя влияет, Джеймс, и мне хотелось бы, чтобы ты это видел.
Джеймс лихорадочно соображал. Он чуть не крикнул: «Да! Да! Это все Реджи!», но что-то внутри забилось еще быстрее. Он поймал себя на том, что качает головой, выгораживая друга: мол, нет-нет, Реджи тут ни при чем. Губы сами промолвили:
– Это не Реджи.
Отец поднял пухлый мешок, словно гирю, и посмотрел на него.
– Это воровство. Я сомневаюсь, что ты пошел бы на такое без своего Реджи, но мало ли, вдруг я неправ. Вдруг я ошибался в тебе. Вдруг ты разочаровал меня еще сильнее, чем мне казалось.
И тут отец сделал нечто ужасное. Он швырнул мешок Джеймсу на кровать. Тот почувствовал, как коробка из-под яблок всем весом ударила его в голень.
– Я скажу, что меня особенно огорчает, – сказал отец, повышая голос. – Что ты поверил в такой бред. Что мы воспитали тебя… – Он захлопнул рот, как будто засомневался в своих словах, а затем продолжил уже потише, чтобы не разбудить мать. – Что мы воспитали тебя с определенными ценностями и устремлениями, а ты все равно ведешь себя им наперекор. Ты опозорил меня, Джеймс. Ты сильно меня подвел.
Это были худшие слова, что Джеймс слышал от отца. Он думал, что разревется – такое случалось и по менее серьезным поводам, – но слезы почему-то застряли на полпути. Нос задыхался от соплей. Руки стали липкими от пота. Шея горела.
– Посмотри на него, – сказал отец, указав подбородком на мешок. – Давай, погляди. Ты же приложил столько усилий, чтобы достать своего Монстра, так посмотри же, что тебе досталось.
Джеймс опустил глаза на мешок и далеко не сразу осознал, что сказал отец: он назвал Монстра по имени. Джеймс уставился на отца совершенно ошарашенным взглядом. Тот все понял и заговорил с Джеймсом медленно, как со слабоумным:
– Конечно, я заглядывал внутрь. И да, я знаю, что это. Все знают, что это. У какого-то парнишки в переулке Синкамор слишком много свободного времени. Чертов комендантский час посводил вас всех с ума. – Отец чуть прикусил губу. – Это розыгрыш, Джеймс. То, над чем люди смеются. Какая-то старая нелепая поделка. Тебе бы пожалеть того мальца, Джеймс. Он не великого ума. Не все дети такие умные, как ты. А ты провел этого дурачка, и тебе должно быть стыдно.
Джеймсу было стыдно, но не поэтому. Он смотрел на мешок в недоумении. Что тогда упиралось ему в голень?
Отец снова прочел его мысли и склонился над кроватью, открывая мешок. Не успел Джеймс крикнуть или отпрянуть, как он вынул коробку из-под яблок и бросил на кровать с такой силой, что задрожал матрас. Щепки старого крашеного дерева засыпали одеяло. Полоски грязи и пыли остались там, где края коробки впились в простыни, и Джеймс понял, что никогда это не выведет.
Отец указал на Монстра пальцем.
– Череп. Как ты не понял, что это пони? А эти кости? Чьи они, по-твоему? Это беличьи кости, связанные между собой. Ты не видел сбитых на дороге белок? А вот это – перья индейки. А это… – Тут он запнулся, не сумев с ходу идентифицировать ряд тонких костей, скрепленных проволокой. Джеймсу они показались фалангами человеческого пальца, и он подумал об оторванной руке Вилли, о том, что она пропала, и о том, что никто из мальчиков не знал, куда она делась.
На какой-то миг отец восхитился виду Монстра, но вскоре снова скривился от омерзения.
– Хорошо, что никто об этом не узнает. Думаешь, тебе сейчас тяжело, Джеймс? То ли еще будет. Люди будут над тобой смеяться, использовать это против тебя. Взрослые, даже учителя. Это неправильно, но люди – они такие.
– Извини, – повторил Джеймс, теперь на одних эмоциях, без подготовки.
– Извиняйся не передо мной. – Отец схватил одной рукой коробку из-под яблок и поспешно сунул обратно в мешок. – Извиняйся перед тем беднягой. Мы отнесем это туда, где ты это взял. Пойдем, пока мать не проснулась.
* * *
На дворе все еще стояло раннее утро, не пробило и шести. Джеймс не знал, почему отец проснулся так рано: неужели собрался на очередную встречу с мамой Реджи? Даже если так, Джеймс был слишком потрясен, чтобы на это реагировать. Они с отцом сели в семейный минивэн и молча тронулись, а бельевой мешок подрагивал на полу между ними.
Он безжизненно поднял палец и указал вниз, на тропинку. Когда они подъехали к жилищу Тома, уже совсем рассвело. Том поплелся к ним по двору, вытирая руки о джинсы и отгоняя ногами кошек. Двери конюшни у Тома за спиной были распахнуты с обоих концов, а худые лошади – их ребра виднелись даже отсюда – грустили над скудной травой на поле. Пришло время Джеймсу взять Монстра в руки и рассказать Тому, что он натворил.
Джеймс понял, что это и есть момент, которого он ждал, шанс доказать, что он – мужчина, достойный уважения отца. Но теперь, когда этот момент наступил, ему этого не хотелось. Что страннее всего, отцу, видимо, тоже. Лицо его смягчилось и выражало сожаление, он посмотрел на Джеймса сверху вниз, как на беззащитного малыша, и именно таким он себя чувствовал под пристальным взглядом отца.
– У всех у нас есть монстры, – прошептал отец, поднял бельевой мешок, вышел из минивэна и пошел к Тому. Они встретились на середине двора.
Джеймс замер, стараясь не отсвечивать. Пришлось напрячься, чтобы не расплакаться от облегчения. Ура! Не нужно краснеть перед Томом и смотреть в его грустные косые глаза. С плеч как гора упала, он глубоко дышал, воодушевляясь, а затем и глубоко раскаиваясь. Глядя на движение отцовских губ, Джеймс поклялся себе извиниться, когда отец вернется в минивэн. Он поклялся вести себя хорошо, он будет сидеть дома, он будет хорошим мальчиком все оставшееся лето – нет, весь оставшийся год, до самого Рождества. Реджи и правда плохо на него влияет, спорить бессмысленно. И Джеймс неожиданно заскучал по Вилли Ван Аллену, безобидному мальчику, живущему в совсем другом мире, без стыда и вины. Он будет больше общаться с Вилли, лучше делать уроки, станет идеальным абитуриентом, и его наконец-то перестанет мучать совесть за непослушание родителям. Джеймс воспрял духом, понял, что все будет хорошо, все будет как раньше. Он даже понял, что любит и себя, и отца. И вообще настроился на позитив.
Он смотрел, как отец протягивает Тому мешок, а Том машет руками, отводит взгляд, отступает, всем видом показывая, что тот ему не нужен. Отец продолжал держать мешок в вытянутой руке. Том не смотрел на него – он смотрел на лошадей. Наконец отец поставил мешок на землю, попрощался и пошел обратно к минивэну.
Отец захлопнул дверь и завел мотор. Он выглядел уставшим, постаревшим и, похоже, думал о чем-то слишком сложном для маленького мальчика. Джеймс при всей искренности своих обещаний так и не проронил ни слова. Минивэн развернулся во дворе. Когда они отъезжали, Джеймс закрыл лицо руками и увидел в зеркале заднего вида, как Том смотрит на бельевой мешок, лежавший в грязи неподвижным бугром. И прямо перед тем, как мимо прошумела полная машина подростков, Джеймсу показалось, что он увидел, как Том садится на колено и улыбается.
