Прошлое

Мерзкие остатки мяса

Вилли Ван Аллену оторвало руку. Сбивший его серебристый грузовик с урчанием унесся прочь, подняв, можно даже сказать, освежающий ветерок. Парень лежал в облаке выхлопного газа с отсутствующим, белым, как пена, лицом.

Руку Вилли, точнее, то, что от нее осталось, вдавило в землю, и она стала частью старой дороги, смешавшись с камнями, букашками, банками из-под пива и травой. Была кровь, но она смешалась с грязью и слякотью. Была и кость, но она утонула в грязи, как корни дерева.

Левую руку ему оторвало, но плечо осталось на месте: плечо, загоревшее на многочисленных матчах по «мусорболу» – бейсболу, в который они играли на мусор-поле. Стенами там служили ржавые «форд» и «шевроле» слева и давно заброшенные дома справа и с боков. По-настоящему серьезная игра должна была состояться летом, через восемь недель, но от нетерпения мальчики ходили на поле уже сейчас, когда изо рта валил пар, а во время пробежек пробирал морозец. Вилли был слишком низеньким, слишком мелким, чтобы играть как следует, но им было все равно: за ними наблюдали только пустые квадратные глаза тех заброшек.

Но больше ему, пожалуй, было не до лета и не до мусорбола. Вилли оторвало левую руку. Плечо распухло: видимо, тяжелая шина грузовика вдавила в него мышцу из руки, как зубную пасту из тюбика. Вилли не мог пошевелиться, но чувствовал, как утрамбованный ком плоти у него в плече пульсировал с каждым ударом сердца.

Вилли лежал на дороге без руки, пытаясь вспомнить, что случилось. Он шел домой с поля, очень спешил, потому что завтра в школу, а до лета еще целых восемь недель. С ним были Реджи Филдер, Джеймс Уол и тот хулиган Мэл Герман. На окраине парка его, Вилли, должен был подобрать папа, но он так и не приехал. Начало смеркаться. Джеймс какое-то время оставался с ним, но потом ушел и он. Наконец Вилли отправился в долгий путь домой на своих двоих. Приближение серебристого грузовика прошло мимо его внимания. Он весь был сосредоточен на мысли: «Как папа мог обо мне забыть?» Зато он помнил, как отошел на обочину, чтобы пропустить этот грузовик.

Теперь же теплый свет апрельского заката приклеил его к гудрону клеем из его собственной крови, натекшей на асфальт. Футболка заскорузла. Не было слышно ни звука, но Вилли померещилось тихое шипение.

Он начал приходить в себя. И моргнул, глядя в кроваво-красное небо. В траве вокруг шумели букашки. Он медленно позволил себе повернуть голову, пока не почувствовал теплой щекой земную твердь.

И он увидел свою левую руку. Она была во-о-он там, очень-очень далеко. Он попытался пошевелить пальцами, и они пошевелились. Но это, наверное, был ветер, потому что рука лежала отдельно от тела.

Вилли пришел в себя, и в тело тут же вонзились холодные иглы: в лоб, в позвоночник, в перепонку между большим и указательным пальцами. Плечу досталось больше всего. Оно адски болело и чесалось. А еще у него на затылке было что-то клейкое. Вилли внушил себе, что это жвачка. Мэл Герман не раз кидался в него жвачкой, и у мамы Вилли уходило больше часа на то, чтобы соскрести ее с волос.

Давление в плече нарастало. Он взглянул на него и впервые испытал настоящий страх. Учитывая, как оно разбухло, Вилли почти готов был увидеть, как из тела с радостным стрекотом ползет на свободу полчище тараканов. Но увидел только острый обломок кости. Вилли впервые изменился в лице: наморщил нос, а по мягкой коже переносицы пробежала неглубокая складка. Плечо болело. Очень болело.

Вилли решил, что надо бы встать. Это было самое трудное решение в его жизни. Не станет ли еще больнее? Не вывалятся ли из дырки, где должна быть рука, все его потроха? Он должен был попытаться, он должен был дожить до лета, а уж потом – хоть в могилу. Но не сейчас, не за восемь недель до игры. Он напряг лицо и шею, пытаясь заставить работать узкий клинышек грудной клетки.

Тело осталось неподвижным. Казалось, оно состоит из таких же мелких веточек, что лежат здесь, на дороге, и если он попробует встать – сломает позвоночник.

От страха в животе скатался ком, поднялся по пищеводу и застрял в горле. Вилли приподнял голову, чтобы заглянуть за опухшее плечо. Там виднелось то, что осталось от руки: ошметки и что-то вроде кляксы.

Вилли запаниковал и заплакал. Где носит его папу? Он звал на помощь так рьяно, что кислота из желудка добралась до языка и зубов. Он мотал головой туда-сюда, искал глазами людей, дом или хотя бы телефонную линию. Почувствовав активность, тело проснулось, и Вилли узнал еще кое-что. Другую его руку, правую, выдернуло из сустава. В правом ухе застрял камушек. В левую икру глубоко впилась бутылочная крышка. Оба ботинка, убитые водой из ручья и мусорбольной пылью, сорвало с ног. Голова осталась цела, зато на плече была ссадина, оттого что его проволокло по дороге: глубокая овальная борозда истерзанной плоти.

Затем плечо разъехалось со звуком рвущейся кожи. Вилли Ван Аллен потерял сознание, и лишь мелькнула мысль, что для него лето не наступит никогда.

* * *

Но оно наступило. Доказательств было предостаточно.

Ветер дул так, что его можно было увидеть. Трава зеленела так, что ее можно было услышать. Смех можно было обонять, как растаявшее мороженое в вафельных рожках – вот настолько были счастливы все эти горожане с дачным загаром, в кепках с логотипами семеноводческих компаний, в совсем новых платьях, где еще остались вмятинки от магазинных вешалок.

Лето наступило, восемь недель прошло, – он дожил! – и какая же прекрасно-чудовищная стояла жара. В такие дни быть девочкой было чуть ли не преступно, зато все двенадцатилетние мальчики были опьянены свободой. По всеобщему мнению, солнце в том году стало ближе, нависало прямо над головой, щекоча листья деревьев и поджаривая кожу, как корочку. Вилли, Реджи и Джеймс все время бегали: по грунту игрового поля, по асфальтобетону детской площадки, по колючим зарослям конопли, махая руками и растягивая дыры на штанах. Вилли – в полосатой одежде, со все еще забинтованной культей, Джеймс – в чем-то неудобном и с пуговицами, а Реджи, как всегда, – в хвосте.

Реджи хватало уверенности пропускать друзей вперед, и зачастую он не носил почти ничего, потому что мог чисто по приколу сжечь и выбросить одну футболку в пруд, другой – поймать лягушку, а еще одной – вытереть запекшуюся сажу с окон того жуткого заброшенного сарая, чего с нетерпением ждал всю зиму. Они даже не помнили, когда это было – так много прошло времени. Вилли выдвинул теорию: мать Реджи, мисс Филдер, она же «просто Кей», должно быть, говорила про этот сарай, еще когда была беременна Реджи. Или о том чудесном кладбище автомобильных покрышек. Или о той канализационной трубе, настолько огромной, что на ней можно было стоять. Или о том закутке под железнодорожными путями, где каждый проходящий поезд обдавал тебя прикольными хлопьями грязи и ржавчины. Либо мать Реджи без умолку твердила об этих местах, либо они притягивали Реджи, посылая сигнал на какой-то секретной, недоступной друзьям частоте. Потому что Реджи откуда-то знал о них всех, и, насколько помнил Вилли, он ни разу не заблудился по дороге к запретным местам и ничего не боялся.

– Грядет вторжение марсиан, – однажды напророчил он, – и наши родные погибнут в боях.

Ярмарка всегда приезжала в город в первую неделю лета, сразу после начала каникул. Над зеленой лужайкой ярмарочной площади вздымались тенты, передвижные закусочные и аттракционы. Мужики, работавшие на аттракционах, были «мужикастее» всех прочих. Они были жирнее отцов Джеймса и Вилли (Реджи рос без отца), их бороды были гуще, а волосы – длиннее. Объемные предплечья в татуировках, кисти, в которые въелся запах керосина… Вилли чувствовал, что его увечье бесит этих людей не настолько, как прочих, но все же и жалости они не испытывают. Они стояли, скрестив руки, и смотрели на мальчиков с насмешливым интересом.

Мальчики побежали дальше.

– Мы все женимся, – пообещал Реджи. – И будем рядом, когда наших жен не станет.

Они попытались лопнуть два шарика тремя дротиками, но не смогли. Попытались забросить баскетбольный мяч в кольцо, но не смогли. Попытались насадить пластмассовое кольцо на бутылку из-под газировки – ну хоть на какую-нибудь, ну же. Лицо Вилли было липким от сладкой ваты, потому что он не мог вытирать его второй рукой. Джеймс пошарил по карманам и наскреб доллар на зеркало с выгравированной на контуре красоткой, но потом отдал его Реджи, рассудив, что родители не потерпят дома таких вульгарностей. Ведь на всех трех этажах у них сверкают чистые во всех смыслах зеркала. Домработнице семейства Уолов было предписано еженедельно мыть все зеркала, а также – полы, окна и выключатели. Джеймс находил такую тщательность избыточной, но и Вилли, и Реджи замечали, как пристально он смотрит в эти зеркала, как будто выискивая некие скрытые изъяны. Иногда он на целую минуту прижимал ноготь к верхней губе, а потом убирал его и показывал друзьям, как это место побелело. «Смотрите, – говорил он, – у меня тут шрам, как у мамы». Вилли плохо понимал, зачем Джеймсу нужен такой «шрам» и зачем он так мучается ради этого временного «шрама».

Они сидели на вершине колеса обозрения, внизу кто-то выходил. Реджи указал на огни на окраине города и попытался задуть их, как свечки. Джеймс объявил, что хочет стать бейсболистом, когда вырастет, но этому не бывать, потому что он слишком тощий. Вилли спросил Джеймса, какую машину водят его родители, потому что его мама хочет такую же, но говорит, что она слишком дорогая. Однажды, предсказал Реджи, он станет известным преступником или известным копом – его устраивали оба варианта. Джеймс сказал, что он станет тем копом, который схватит грабителя Реджи, либо грабителем, который уйдет от копа Реджи, и их перестрелка войдет в историю. Вилли спросил, не знают ли они, куда можно устроиться его папе – его как раз уволили, – он хороший продавец, может, ему пойти продавать игрушки или спорттовары? Реджи постучал пальцем по перилам кабинки и сказал, что вот сейчас, сейчас – идеальный момент, ведь они так высоко, что никто снизу их не видит и все могут только гадать, кто едет в этой кабинке: люди, звезды, призраки, монстры.

Когда солнце опустилось за деревья, Реджи и Джеймса озарило ярко-оранжевым светом, и их глаза засверкали, как у африканских тигров. Вилли стало интересно, выглядит ли он так же, и он пожалел, что «неприличное» зеркало досталось не ему. Мальчики улыбались, не размыкая губ, сыпали оскорблениями и скабрезностями и смотрели, как отреагирует другой. Они плевались и сидели на корточках в пыли, как те карнавальщики, и вели себя так, будто познали жизнь и смерть. А Вилли, быть может, на самом деле отчасти познал.

В час такого же золотого заката три недели назад, когда Вилли выписался из больницы и вернулся к живым, Реджи заставил их троих побрататься на крови: они надрезали ладони старым складным ножом и соединили их, глядя себе под ноги и внезапно засмущавшись.

– Я бы все отдал за то, чтобы постареть, – хриплым голосом сказал в тот день Реджи, глядя на то, как бордовая жидкость стекает с единственного оставшегося среднего пальца Вилли.

Ночь наступила неожиданно. Мужчина собирал мусор какой-то кочергой. На аттракционах погасли гирлянды. Реджи недовольно месил ногой грязь. Джеймс бубнил, что уже давно должен быть дома и что родители, наверное, уже обзвонились, ища его. А Вилли сидел и смотрел на двух своих друзей – выше, смелее и красивее его, да еще с обеими руками. Но вместо того, чтобы завидовать, Вилли только радовался. Стояло лето, он все-таки выжил и, казалось, любую боль сейчас употребил бы без соли и без остатка.

В аду даже мелким матросам аврал достается

Погиб ребенок. Пухлый розовощекий Грег Джонсон из шестого класса, которого Джеймс, Реджи и Вилли знали по школе. Несколько дней назад в восемь тридцать утра он покупал газировку в магазине на углу, и сразу после этого его сбил грузовик. Никто из свидетелей не запомнил модель, марку или цвет, но все они клялись, что грузовик даже не снизил скорости. Он переехал Грега Джонсона как бумажного.

Взрослые называли это «сбил и сбежал». Люди заволновались, ведь Грег погиб всего через девять недель после того, как Вилли Ван Аллен лишился руки.

Вчера вечером горожане провели всеобщее собрание. Само собой: когда в маленьком городке сбивают одного за другим двух детей, нужно принимать меры. Ван Аллены и Валы, естественно, тоже были. Мисс Филдер работала официанткой в ночную смену и не смогла прийти. Так что Реджи надеялся, что подробности ему передадут Джеймс и Вилли.

Джеймс считал, что важно только одно: ввели комендантский час. Детям отныне запрещено выходить на улицу после восьми.

– Это надолго? – спросил его Реджи. Джеймс докопался с тем же вопросом до отца.

– Надолго ли?.. – Папа Джеймса только пожал плечами, взял из кармана рубашки одну из ручек, что постоянно норовили туда попасть, и погрузился в работу – столбцы чисел. – На столько, на сколько будет нужно.

Мальчики дружно решили, что новость ужасная. Лето им отравили не смертельно, но достаточно сильно. Ну правда же, летом восемь часов – это даже не вечер, так, сумерки. Тот же день, только круче: темнее, таинственнее, прохладнее. А теперь придется куковать в отдельных тесных домишках в нескольких кварталах друг от друга, и все из-за психа, который носится по городу и ищет, какого бы мальчика сбить?

«Это нечестно», – думал Джеймс, прижимаясь лбом к окну минивэна. Бетонно-каменный серый мир снаружи двигался слишком быстро – ничего не разобрать. Догадки строить разве что. Вот какой-то старик ругает собаку – может, это он затаил злобу на детей? Вот какой-то дылда прихорашивается у парикмахерского столбика – может, он пьяница? И бьет жену деревянной ложкой? Вот ковыляет по переулку какая-то женщина, напоминающая тролля, – кто знает, вдруг это она любит сбивать детей на серебристом грузовике?

День и без того не располагал куда-то выходить, а Джеймс и вовсе шел на похороны. Днем ранее прошли поминки – это, как он слышал, такое мероприятие, на котором все собираются у гроба поглазеть на покойника. Его туда не пустили, да он и сам боялся. Вилли мама с папой тоже не пустили; после второго наезда Ван Аллены стали еще ревностней защищать своего сына. Реджи, разумеется, на поминки сходил, причем один, поскольку его мать работала по вечерам. Джеймс не знал, откуда в Реджи такая смелость, но он был преисполнен решимости взглянуть на мертвого ребенка, и если бы похоронное бюро продавало билеты, то он пришел бы пораньше, чтобы занять лучшее место. У Реджи не было парадной одежды, но он позаимствовал у матери белую блузку на пуговицах. В штаны он в итоге заправил так много, что стало похоже на подгузник. Носки у него были только белые спортивные, но вскоре он нашел черный маркер и взялся за дело.

После поминок Реджи пришел и постучался к Джеймсу в окно спальни. Это было легко: если семейный минивэн стоял на подъездной дорожке, Реджи оставалось только залезть на него, запрыгнуть на крышу нижнего яруса их трехэтажного дома, пробежать по черепице и похлопать по оконной раме.

Реджи сообщил, что Грег Джонсон и правда мертв. Трое выступали с речью, у гроба стояло двадцать огромных букетов и столько пластиковых стаканчиков с кофе, сколько Реджи в жизни не видел. Мистер Джонсон надрывно молил отыскать убийцу, и четверо ушли как раз после этого. Одиннадцать человек расплакались. Двенадцать – обняли Реджи, хотя он никого не узнал, кроме миссис Ван Аллен. Под конец его носки снова побелели почти полностью, и Реджи догадался, что все из-за этих чертовых слез.

– Ну как он выглядел? – спросил Джеймс.

– Прилично, – ответил Реджи. Но такой авантюрист, как он, конечно, не мог просто посмотреть. С его слов выходило, что он пристроился в конец очереди желающих взглянуть на усопшего, а затем оперся локтями на гроб Грега, прислонившись подбородком к холодному металлу.

– У него глаза какие-то странные были, – доложил Реджи. – Я не шучу. Что-то в них было неправильное.

В ответ на просьбы пояснить он лишь сказал, что у Грега как-то неестественно выпирали веки, то ли слишком сильно, то ли, наоборот, недостаточно. Как будто под ними были вовсе и не глаза Грега Джонсона, а стекляшки. То ли работник морга выскреб глаза и заменил их таким образом, то ли настоящие глаза выскочили из орбит, когда грузовик врезался в мальчика. Джеймсу представилась ужасная картина: один глаз Грега раздавливает колесо, а другой уносит трудолюбивая белочка. Джеймс не хотел, чтобы мозг подкидывал ему такие картинки, но ничего не мог поделать.

– Я не дотянулся, – сказал Реджи, – но у Грега было что-то в волосах, у затылка, вот тут. – Реджи коснулся своей головы в том месте, где у взрослых мужчин образуется плешь. – Я думал, это четки. Ну, знаешь, бусы такие для верующих, но откуда у него четки в волосах? Потом я подумал, что это букашки. Что в него, наверное, впились клещи. – Реджи говорил спокойно, чтобы Джеймса пробрало. Получилось. Реджи пожал плечами. – Но, похоже, это были какие-то стежки. Крупные такие. Или скрепы. Чтобы башка не раскрылась.

В другой части дома началось движение: тяжелые шаги по винтовой лестнице, хлопанье ящиков, скрип аптечки. Родители Джеймса несли ему траурные туфли и галстук. Реджи незамедлительно нырнул в окно, спустился на крышу минивэна и исчез в зарослях одуванчика.

И вот он, Джеймс Вал, сидит в минивэне с поблекшими волосами и напряженным пепельным лицом, и каждый камушек под колесами минивэна пробирает его до костей. Он едет на первые в своей жизни похороны, и ему невероятно плохо. Главное, чтобы там не было Реджи, тогда не придется строить хорошую мину и тянуть спину.

Нет, Реджи точно придет, тем более мать работает, еду разносит – так что он будет один. Реджи такое ни за что не пропустит. А если похороны пропустит Джеймс, то Реджи назовет его трусом и будет прав.

Минивэн повернул, и перед глазами появился кладбищенский склеп, а за ним – Иисус на кресте. Затем появились могильные плиты, сотни, целая армия плит. Джеймс читал имена: Смит, Кауфман, Браун. Ни одного Джонсона Джеймс не разглядел, и на миг у него возникла надежда, что все это – просто ошибка. Вгляделся попристальнее. Трава, несмотря на пасмурную погоду, была ярко-ярко-зеленой. Он задался вопросом «почему», и ему стало еще хуже.

Из окна минивэна он увидел пару дюжин складных металлических стульев, накрытых синим брезентом. Брезент громко хлопал под порывами ветра. Джеймс поднял глаза. Облака напоминали мокрые бумажные пакеты – через них должен был вот-вот просочиться дождь. На кладбище уже собрались люди, все они поглядывали на небо, готовясь раскрыть свои черные зонты. Они перешептывались и обменивались скупыми рукопожатиями. Джеймс сказал себе, что это выглядит так, будто рукопожатие – само по себе приглашение в свежевырытую могилу.

Рядом с гробом в небо глазел Реджи, маленький и бледный на фоне всех этих взрослых в черном. Вилли не придет. Повязывая Джеймсу галстук и заправляя непослушный подол рубашки, родители сказали ему, что похороны слишком сильно ударят по Вилли, который и без того был ранимым. Даже до всего этого кошмара, до того, как у него на шее появился уродливый морщинистый шрам, до того, как ему стало необходимо каждое утро аккуратно укладывать изуродованное плечо в заколотый английскими булавками рукав. Позже Джеймс повторил эти слова Реджи. Тот сказал, что Вилли не настолько уж чувствителен, но рассудил, что приходить сюда ему действительно не стоит. Взрослые при виде его культи расплачутся навзрыд, как и на поминках.

Минивэн остановился. Двери открылись, и в салон ворвался сухой воздух. Джеймс почувствовал, как под порывом ветра отрывает лоб от стекла.

Теперь он сидел снаружи на неудобном стуле рядом с Реджи. Неподалеку стоял гроб Грега Джонсона – детский, серебристый, как сбивший его грузовик, заколоченный и уже обсиженный птицами. Мальчик был мертв. Его спина переломилась, как тростинка. Его глаза выскочили из орбит. Его голову размазало о бетон.

Он умер быстро. По крайней мере, им так сказали.

Панихида была недолгой. Кто-то зачитал Писание. Из-за облаков показалось солнце, и тени от могильных камней потянулись к скорбящим, но никто не убежал. Одна такая тень накрыла Джеймса, и у него екнуло сердце. Ему стало дурно, а когда дурнота прошла, глаза наполнились слезами. Он попытался их скрыть, чтобы не увидел Реджи, но не знал, почему он плачет. Мальчик был едва ему знаком. Он сделал глубокий вдох, почуял запах земли и задался вопросом, не попадет ли в мамин альбом некролог этого Грега и не появится ли однажды на его страницах надпись: «Здесь покоится Джеймс Вал».

Четверо мужчин встали, чтобы предать Грега Джонсона земле. Гроб опускали на толстых ремнях, прикрепленных к каким-то шкивам, и он содрогнулся, будто был слишком тяжел и набит мокрым бельем, старыми тряпками. Джеймс протер глаза: он и был набит старыми тряпками, да. Один угол гроба слишком провис. Руки мужчин тряслись от напряжения, но они подались назад, чтобы вернуть равновесие. У Джеймса перехватило дыхание: он был уверен, что сейчас гроб опрокинется и оттуда вывалится Грег, у него разойдутся скрепы и развалится голова.

Мужчины не сдавались. Плечи загнулись внутрь, мышцы напряглись. Но вес был слишком велик – ведь это тяжесть смерти, а она в итоге всех утянет вниз.

Цель таких кичливых подростков – саботировать распоряжения взрослых

Реджи долго лежал у Джеймса на крыше. Он думал о своем доме, который целиком мог уместиться у Джеймса в гостиной, но все равно был лучше двух предыдущих его домов – двух попыток запихнуть его в свободную комнату у маминых бойфрендов, теперь уже бывших. Он видел, как ушла домработница Валов, Луиза: наверное, устала ждать. Реджи знал Луизу большую часть жизни, обожал ее за черный юмор и жизнерадостность, но был терпеливее ее во сто крат. Он слушал, как старинные дедовы часы в кабинете мистера Вала пробили шесть, а потом и семь. Это было как задерживать дыхание под водой: если дышать медленно, ровно и не двигаться, можно оставаться в этом состоянии всю ночь. Он уже так делал.

Наконец он услышал, как Валы пришли домой. Размеренное дыхание в этот момент не сбилось. Он почуял запах мяса на плите, ощутил на языке вкус хлеба и зеленых овощей. Услышал, как на стол ставят фарфоровые тарелки. Как стучат об пол стулья и со скрипом придвигаются к столу. Запели бокалы, звякнуло столовое серебро. Он ждал.

У Реджи не было ни братьев, ни сестер, а отец сидел в тюрьме. Мать денно и нощно трудилась в ресторане, говоря, что это все равно не настоящая работа на полный день – хотя для Реджи это звучало как бред. Они так редко ужинали вместе… Чаще всего мама приносила еду с работы, а Реджи разогревал ее и ел перед телевизором в одиночку, периодически крутя и вертя антенну, чтобы не дергалась картинка.

Чаще всего Реджи завидовал тому, как Джеймс наслаждается ужином – яства Луизы раскинулись по широкому блестящему столу под сверкающей люстрой, – и тому, как они по-семейному общаются. Родители обсуждали мировые новости и фондовый рынок, допрашивали Джеймса насчет уроков и друзей, а также затверживали основной принцип поведения, который поможет в колледже: «Смотри на бублик, а не на дырку».

Но не сегодня. Сегодня Реджи был рад одиночеству. Он приоткрыл окно, чтобы подслушать, о чем они будут говорить после ужина. Голос мистера Вала был слишком низким, чтобы пробиться сквозь гул кондиционеров, а мать сегодня молчала. Расслышать можно было только самого Джеймса. Реджи закрыл глаза и слушал.

– Я в порядке.

– Все нормально.

– Да.

– Я знаю.

– Знаю я.

– Не знаю. Не особо.

– Чуть-чуть. Мы были почти незнакомы.

– Я не знаю где. Может, на детской площадке?

– Да. Иногда. Но обычно он играл сам по себе. Пацан как пацан.

– Вилли? Не знаю. Возможно. Я без понятия. Его надо спрашивать.

– Конечно знаю: Вилли сбил грузовик.

– Нет, это был грузовик. Серебристый.

– Потому что Вилли сам так сказал.

– Потому что он сам сказал, что серебристый.

– Я не буду.

– Я не хожу по тем дорогам.

– Я и так не хожу по тем дорогам.

– Пап, я держусь главных дорог.

– Нет.

– Не буду.

– Реджи? Почему?

– Он так не делает.

– Не делает. Такое было всего один раз. Обычно Реджи никого не бьет.

– Он нормальный.

– Реджи нормальный, пап.

– Это не про него. Правда. Я делаю что хочу. Реджи меня ни к чему не принуждает, я сам себе хозяин.

– Ладно.

– Хорошо.

– Ладно, я ему скажу.

– Я передам ему, что ты так сказал.

– Ладно.

– Хорошо.

– Нет. Не хочу есть.

– Нет, спасибо.

Ненадолго стало тихо, а потом кто-то чуть слышно протопал вверх по лестнице. Дверь в комнату Джеймса открылась и захлопнулась. Реджи досчитал до пятнадцати, прежде чем залезть в окно. Улыбнулся.

– Привет, – сказал Джеймс, плюхаясь на незаправленную постель. Он пошарил рукой под смятыми простынями, извлек оттуда свою бейсболку, нахлобучил ее на аккуратно расчесанные волосы и расслабился, поигрывая козырьком, пропитанным грязью, потом и духом лета.

– Они завалили меня вопросами, – сказал Джеймс. – Я думал, это никогда не кончится. Помираю с голоду. Что-нибудь принес?

– Я? Я на тебя рассчитывал, – сказал Реджи.

– Не-а.

– Вот блин.

На миг они замолчали. Тишина ощущалась как-то ново, не так, как обычно.

– Что ты передашь? – спросил Реджи.

– Что?

– Ты пообещал папе что-то мне передать.

– А, да.

Джеймс сделал паузу и огляделся. Внезапно ему стало неловко за то, в каких хоромах он живет – по сравнению с его комнатой Реджи жил просто в кладовке, – а также за то, сколько вокруг валяется детских игрушек. Реджи вот давным-давно заложил своих солдатиков и конструктор за символическую сумму.

– Он говорит, что нам нужно пореже тусить.

– А.

– Ну, он всегда так говорит.

– Ага.

– Особенно по вечерам. Он говорит, что по вечерам нам лучше вообще никуда не ходить.

– Он прикалывается?

– Не то чтобы он тебя не любит, – сказал Джеймс. – Ты ему нравишься. Правда. Просто он почему-то думает, что ты… То есть я толком не знаю, что он думает. Но ты не парься, ладно? Мне все равно, что он говорит. Сам знаешь. Тем более лето на дворе.

Джеймс передернул плечами и отвернулся. На фоне терпеливого, спокойного Реджи он чувствовал себя суетящейся вошкой. Он потеребил бейсболку, посмотрел в окно и вскоре продолжил:

– Ты задумывался всерьез? Ну, о его смерти?

Реджи молниеносно выбросил руку и ударил Джеймса в плечо. Тот по инерции отшатнулся и вспомнил, как отец сказал, что Реджи буйный и агрессивный. Ну да, однажды он кого-то ударил, ну и что? Такое сплошь и рядом. Дети то и дело колотят друг друга. Джеймс не понимал, почему его отец так акцентирует внимание именно на Реджи.

– Ни слова больше, – сказал тот, когда Джеймс встал в защитную стойку.

– Ой.

– Без Вилли нам о смерти говорить нельзя, – сказал Реджи.

– Почему?

Реджи улыбнулся – Джеймсу что-то не понравилось в этой улыбке – и сказал:

– Увидишь.

* * *

Когда они подошли к дому Вилли, было уже почти семь. Джеймс не мог в это поверить: через час находиться на улице будет нарушением.

Обычно мальчики встречались в домике на дереве рядом с домом Вилли. Ветви были большие, крепкие, домик тоже внушал доверие: его построил еще Ван Аллен-старший. Они могли переночевать там все вместе в спальных мешках и прошлым летом делали это неоднократно. Теперь же Джеймс и Реджи смотрели на этот домик другими глазами, и Джеймс понимал почему. Вилли больше никогда не поднимется туда.

На секунду Джеймс почувствовал в глазах что-то необычное, как будто сейчас расплачется, но он кашлянул и прогнал это чувство.

Они постучались. Через какое-то время к ним вышел мистер Ван Аллен. Он смотрел чуть выше их голов, будто ожидал увидеть полицейских, а не детей, ровесников сына. Опустив глаза, он посмотрел наконец на них. На лице читалась затаенная скорбь. После наезда на Вилли мистер Ван Аллен смотрел на мир словно через стекло и сейчас как будто не понимал, как оказался в дверном проеме. Реджи считал, что отец из него довольно неплохой, хотя мистер Ван Аллен в основном проводил свободное время за журналами, картами или футболом по телику. И время от времени громко предлагал Джеймсу попить пивка. Джеймс воспринимал это как шутки, но все равно чувствовал себя не в своей тарелке.

Но и тогда мистер Ван Аллен, как бы ни настораживало его поведение, выглядел лучше, чем помятый, вялый, передвигающийся словно на автомате человек. Именно он явился ребятам за москитной сеткой. Остатки волос по бокам торчали спутанными клочками. Глаза были красными, чуть ниже залегли мешки, а глазницы будто бы медленно просаживались в череп. От мистера Ван Аллена всегда пахло пивом, но теперь он в нем как будто бы искупался. Улыбка по-прежнему не покидала его лица, но теперь это только тревожило ребят.

– Вилли наверху, мальчики, – сказал он, отпирая дверь.

– Спасибо, мистер Ван Аллен. – И они как можно быстрее пробежали мимо него.

Дом Вилли был гораздо меньше, чем у Джеймса – по меркам города у Валов был настоящий особняк, – но все же гораздо просторнее и красивее, чем у Реджи. И все же Джеймс чувствовал в этом месте какую-то фальшь, будто это не дом, а каркас, заготовка. Снаружи было навешано множество «модных» украшений, которые при ближайшем рассмотрении оказывались простыми безделушками. Внутри стояли резкий химический запах и жара. Джеймс и Реджи поспешили в комнату Вилли, чтобы открыть там окно и не умереть от удушья.

Дружить с одноруким было странно. После наезда их две недели не подпускали к Вилли. Реджи, как обычно, строил из себя всезнайку и больше недели твердил:

– Он может умереть в любой момент.

А когда это не подтвердилось, заладил:

– Он мог получить необратимое повреждение мозга. И утратить дар речи. А при любой попытке заговорить теперь будет только пускать слюни.

Но когда Вилли вернулся домой из больницы, он выглядел вполне нормально. Бледный, лохматый, но с широченной ухмылкой и новехонькой бейсболкой. Разве что теперь на месте его левой руки осталась культя, бугорок в свернутом и заколотом булавками рукаве. Джеймс и Реджи до сих пор ни разу не видели его.

В первый раз им разрешили остаться всего на несколько минут – миссис Ван Аллен спровадила их со смехом и бурно жестикулируя. В отличие от мужа, она только повеселела после наезда на сына, и это тревожило Джеймса. Почему она так старалась показать, что все распрекрасно, если доказательства обратного торчали у Вилли из плеча?

А уже пару недель спустя Вилли, почти как раньше, носился по окрестностям вместе с Джеймсом и Реджи. Правда, теперь из-за утраченной руки он то и дело терял равновесие и с криками падал ничком. Он больше не мог играть в мусорбол, но это было даже к лучшему: мальчики всегда хотели иметь судью, а Вилли играл хуже всех.

Это была не его вина, просто он был ниже всех и почти самым тощим в своей параллели, да к тому же лопоухим. Но это еще цветочки. У него были длинный нос и кривые зубы – металлические брекеты ему полагалось снять только через три года. Вилли говорил, что брекеты помогут «уложить» зубы. Джеймс находил это разумным: зубы Вилли стояли чуть ли не в километре друг от друга, и иногда в промежутках застревала еда, пока это не замечал Реджи и, охая от отвращения, не требовал от Вилли прополоскать рот.

Когда они поднялись по лестнице, Вилли велел рассказать ему о похоронах. Он слушал, вытаращив глаза и безотчетно почесывая шрам на шее, который уже давно засох, но всегда выглядел свежим и влажным.

– Что будет с рисунками Грега? – спросил Вилли.

– С чем? – переспросил Джеймс.

– С рисунками. На стенах у кабинета ИЗО, где висят все остальные. Их просто выкинут, что ли?

– Да забей ты на рисунки, – сказал Реджи. – Я хочу его ботинки. Его офигенные ботинки. Думаете, родня отдаст нам его вещи? Или устроит распродажу?

– Я пытаюсь вспомнить, где он стоял в шеренге на физре, – пробормотал Вилли. И кивнул, как бы хваля себя за то, что правильно запомнил.

– А шкафчик? – спросил Джеймс. – У него там стопудово куча всего.

– Точно. – У Реджи загорелись глаза. – Елки-палки, там могут лежать бейсбольные карточки.

– Грег Джонсон ходил на физре в синих шортах, – сказал Вилли. Джеймс не обратил на это внимания. Он привык к фантазиям друга и даже втайне задавался вопросом: сбили ли его, если по правде? Возможно, Вилли, как обычно, витал в облаках и вышел на проезжую часть?

– Он был как лох на физре, – сказал Реджи. – Простейший мяч не мог поймать. Вы хоть раз видели, чтобы он пытался ловить мяч? Позорище.

На мгновение все замолчали. На душе у ребят скребли кошки. Наконец Реджи выдохнул:

– Я должен вам кое-что сказать.

Джеймс и Вилли уставились на него.

Реджи выдержал театральную паузу и сказал:

– Возможно, это наше последнее лето.

Джеймс глянул на Вилли и тут же пожалел. Друг покраснел, выглядел потерянным и беззащитным, культя свисла безвольным ошметком. В желудке у Джеймса нарастал ком, и он понял, о чем говорит Реджи. Может быть, они следующие.

– Но комендантский час же, – все-таки возразил он.

– Но комендантский час же, – передразнил Реджи. – И что нам этот дурацкий час? Мы что, будем все лето напролет запираться по вечерам в четырех стенах?

Это прозвучало как вызов или даже угроза. Джеймс повернулся к Вилли, Вилли повернулся к Реджи.

– Нет? – осторожно уточнил Вилли.

– Вот именно, – сказал Реджи. – Я-то уж точно нет.

– Да, но у тебя мама работает вечерами. Тебе улизнуть проще, – сказал Джеймс. – А у меня полная семья, да еще и Луизу ко мне приставили.

Реджи был неумолим.

– Слушай. На Вилли наехали днем.

– Вообще-то, на закате, – вставил Вилли. И поежился, когда Реджи пробуравил его взглядом.

– Допустим, – продолжил Реджи. – Но было еще засветло. А Грега Джонсона сбили вечером. Поэтому, даже если приходить домой в восемь, это не поможет: ведь нас могут сбить в любое время, и мы ничего не сможем с этим поделать, кроме как бежать со всех ног при виде любого серебристого грузовика. Вы хотите просто сидеть дома и просирать юность? Я – нет. Летом надо гулять, а тем более этим летом. Потому что – я сейчас не пугаю – оно может стать для нас последним.

В словах Реджи была капля правды, но было и много наивного пафоса. Однако Джеймс не удержался и закивал.

– Надо сделать все, что давно хотели, – сказал Реджи. – Плевать на все эти дурацкие правила. Мы должны…

– Рисковать, – закончил за него Вилли. Джеймс с тревогой посмотрел на него.

Реджи кивнул и позволил себе улыбочку.

– Итак, – сказал он. – Помнится, мы говорили о некоторых вещах в духе «и хочется, и колется». Я над этим подумал. Весь день думал. Джеймс, ты предлагал перелезть через тот забор и залезть в старый бассейн.

– Да, но это было…

– А Вилли говорил, что хочет забраться на крышу дома Мак-Артуров и посмотреть, как далеко оттуда видно. Помнишь? Ты без умолку об этом трещал.

Вилли задумчиво кивнул.

Реджи ухмыльнулся так широко, что Джеймс поневоле ухмыльнулся в ответ. И возненавидел себя за это: Реджи ведь на то и надеялся. Такие разговоры напоминали бесконтактные драки, и Джеймс не знал, как отбиваться. Да и было уже поздно: Вилли тоже ухмыльнулся и кивнул, культя задергалась, как новорожденный зверек.

– А ты? – Джеймс не удержался, ему надо было это знать. – Ты что сделаешь?

– Школа, дурик, – рассмеялся Реджи. – Я спрячусь и проведу в школе целую ночь.

Заход с изнанки

Это была правда. Реджи уже не первый год мечтал тайно заночевать в школе. С того дня, когда они сидели на перемене вместе под горкой, поедая конфеты. По их спинам бежал сентябрьский холодок, а Реджи смотрел, как плюется дымом школьный дымоход.

– Я никогда не обращал внимания на этот дымоход, – сказал он.

Через несколько дней по пути в кабинет ИЗО Реджи случайно услышал об учительской.

– Я не знал, что у нас есть учительская, – сказал он.

На следующей неделе во время обеда Реджи остановился погреть уши о разговор учителя с завхозом. Завхоз держал в руках коробку с реквизитом: на день Колумба четвероклассники ставили спектакль. Полный энтузиазма, Реджи приземлился между Джеймсом и Вилли и сказал:

– В школе есть костюмерная.

Вскоре у него в голове родилась карта школы. Альтернативная, с потайными ходами и подземельями, но весьма впечатляющая.

«Вот было бы круто, – то и дело твердил Реджи, – спрятаться где-нибудь в школе, подождать, пока учителя и уборщики уйдут домой, и ночью исследовать здание. Можно орать во все горло. Можно листать классные журналы. Можно кидать мяч в дверь кабинета директора. Можно покататься на коньках».

Конечно, стояло лето, и учеба закончилась, но это не останавливало Реджи. В прошлом году он полностью забил на учебу, и его оставили на лето. Это было странно, как будто ежедневный ритуал. Реджи описывал это как «обычные уроки, только там полторы калеки и можно сколько угодно ошибаться, учителя тупо хотят домой». Летние уроки длились шесть недель, и, хоть Реджи и ненавидел туда ходить, он теперь хорошо понимал учителей.

– Они такие же, как мы, – объяснял он. – Они тоже ненавидят школу.

Ни Джеймс, ни Вилли не питали ненависти к школе, но все равно покивали. Когда Реджи плел свои замыслы, ему лучше было не мешать. Кто помешает, того, скорее всего, приговорят, нарекут сопляком, девчонкой, которой не поручишь серьезных дел. И Джеймс поддакивал, хотя и отмечал, что интерес к школе у Реджи – это что-то новое, странное. Вероятнее всего, это недобрый интерес.

Реджи с неведомым на уроках усердием составил длинный, подробный список необходимого снаряжения. Четыре фонарика (один запасной), запасные батарейки, камера, две катушки пленки, тетрадь, карандаши, еда, газировка, одеяло, бейсбольный мяч, роликовые коньки, фрисби, четыре-пять книг, чтобы подпирать ими двери (и не застрять внутри), и маркер на случай, если им захочется оставить какие-нибудь таинственные послания в столах учителей – просто чтобы поиграть у них на нервах.

– Будет сложновато, – признал он, – потому что нам и находиться-то там нельзя. Поэтому сначала надо туда проникнуть.

Они заготовили стандартные алиби. Вилли должен был сказать родителям, что переночует у Джеймса. Джеймс должен был сказать родителям, что переночует у Вилли. А Реджи, чья мать приходила с работы слишком поздно, чтобы заведовать его ночевками, заявил, что он и так может делать что заблагорассудится, безо всякой лжи.

Вилли и Джеймса вписали в эту затею, не успели они и рта раскрыть. Когда Джеймс увидел, что Реджи уже потратил карманные гроши на батарейки, у него снова возникло это гадкое ощущение в животе. Рубикон был перейден. Интересно, их могут исключить? Или, не дай бог, арестовать? Джеймс этого не знал, но все его нутро встало на защиту родительских установок. Он понимал, что планы Реджи при всем их очаровании были дыркой, а не бубликом. Оставалось лишь надеяться, что родители Вилли не отпустят сына с ночевкой и план Реджи все-таки будет сорван.

К сожалению, родители Вилли сочли невежливым отвергать приглашение Джеймса Вала: все-таки Валы пользовались большим уважением, к тому же у них такие хоромы. По такому случаю миссис Ван Аллен даже зашила левый рукав сыновней пижамы.

– Пижаму скинем по пути, – в предвкушении бросил Реджи.

Естественно, придется нарушить нововведенный комендантский час. Друзья почему-то это даже не обсуждали, хотя про себя Джеймс беспокоился. Зато Реджи было море по колено: он грыз ногти, стряхивал розовые катышки от ластика и, стиснув исписанный карандаш, вносил правки в свой двухстраничный каталог. Нахмурившись, он вычеркнул «роликовые коньки».

Операция была назначена на пятницу. Субботним утром школа будет пуста, и они просто вылезут из окна, ощутят тепло летнего солнца и улыбнутся от мысли, что они всех провели: родителей, школу, полицию, водителя-убийцу – всех.

* * *

Вечером пятницы Джеймс шел за Вилли к дому Ван Алленов, как всегда приглядываясь к грузовикам, выезжавшим из-за поворота. Над головой рыжело небо, нависал брошенный домик на дереве. Поднимаясь по парадной лестнице, Джеймс посмотрел на него и увидел колыхание веток, услышал скрип досок.

– Этот домик надо снести.

Джеймс подпрыгнул. Мистер Ван Аллен стоял за прозрачной дверью и тоже взирал на дерево. У Джеймса заколотилось сердце: он еще не успел постучать в дверь. Мистер Ван Аллен молча осматривал домик, быть может вспоминая, как он его строил: шершавые брусья, теплые от забивания гвозди. Мальчик взглянул на руки мистера Ван Аллена. Толстые кучерявые волосы почти скрыли огромное кольцо, ногти были кривыми и грязными, рука сжимала пивную банку, но мистер Ван Аллен, видимо, забыл об этом: банка опасно накренилась, и Джеймс побоялся, что сейчас оттуда хлынет пенная жидкость.

– Как дела, Джеймс? – спросил мужчина тихо. Джеймс даже решил, что ему почудилось.

– Нормально.

Мистер Ван Аллен неопределенно кивнул, не спуская глаз с домика на дереве.

– Знаешь, я люблю вас, детей, – прошептал он.

Джеймс затаил дыхание и увидел, как пиво стекается к ободку банки.

– Ты это знаешь. Я знаю, что знаешь. – Мистер Ван Аллен глубоко вздохнул, выдвинув нижнюю челюсть и явно пытаясь собраться с силами. – Все мы ошибаемся, Джеймс. Все. Но это не значит, что любви нет.

Мистер Ван Аллен подождал, взглянул на Джеймса пустыми глазами и ушел. Джеймс стоял у двери с колотящимся сердцем и мокрой шеей. Ну и что теперь делать?

Откуда-то из дома раздался мужской голос:

– Вилли, пришел твой друг.

– Добро пожаловать, чужак! – воскликнула миссис Ван Аллен, впуская Джеймса. Она подошла к нему, взяла за плечо и стукнулась бедром о его бок, а другой рукой попыталась обнять, но Джеймс отказал ей в этом. Миссис Ван Аллен была грузной женщиной с короткими седыми волосами. Она носила макияж и украшения в огромных количествах. Раньше Джеймс думал, что это придает ей обаяния, но теперь понял, что нет. Ее щеки были заляпаны какой-то мутной красно-коричневой субстанцией, а ресницы хлюпали чем-то черным и влажным. Губы были алыми, но помада немного выходила за их контур и залезала на кожу, отчего миссис Ван Аллен напоминала клоуна. После наезда на Вилли она стала женщиной-слишком: слишком яркой, слишком радостной, слишком решительной, слишком словоохотливой.

– Проходи, проходи. Как я рада тебя видеть! Как твои родители? Передашь им от меня привет? Они такие замечательные люди, эти мистер и миссис Вал.

– У них все хорошо.

– Чудесно! – воскликнула она, не давая гостю даже толком договорить. Джеймс кинул взгляд на мистера Ван Аллена, который теперь сидел за кухонным столом спиною к ним, сжимая запотевшее пиво в мохнатом кулаке. У Джеймса возникло ощущение, что миссис Ван Аллен вела беседы, чтобы хоть как-то порадовать мужа. Похоже, безуспешно. Перед отцом Вилли лежала разрезанная газета. Некоторые места были обведены ручкой. Тишину нарушало лишь ворчливое тиканье электрического вентилятора. В воздухе витал мерзкий гнилостный запах.

– Привет, Джеймс!

Вилли протопал по коридору с пухлым рюкзаком на здоровом плече. Внезапно он потерял равновесие и чуть не упал, а его рука забилась подстреленной птицей, но он тут же выпрямился и засмеялся. Джеймс каждый день видел, как друг приспосабливается к новым условиям, но его обеспокоило, что он может упасть из-за такого пустяка, как рюкзак.

– Вильям, ты взял особую пижамку?

– Да, мам.

– А зубную щетку? Зубы и брекеты надо чистить.

– Да, мам.

– А ты точно не хочешь взять… своего мишку?

Все знали, что плюшевого мишку Вилли зовут Неженкой, но миссис Ван Аллен, видимо, старалась не позорить сына. Джеймс бросил на нее сердитый взгляд: она в принципе не должна была упоминать Неженку. Затем он разозлился на самого Вилли за то, что он до сих пор носится с этим проклятым медведем. Реджи уже третий год твердил, что парню это не по возрасту.

– Нет, мам, – сказал Вилли, уши его покраснели.

– Ну ладно, мистер. Подойди, поцелуй папу на прощание.

Вилли взглянул на Джеймса, но покорно прошаркал по захламленной гостиной – Джеймс отметил, что до того она была опрятней – и встал рядом с отцом. Этот ритуал Джеймс лицезрел тысячу раз и сам совершал с неохотой: целовать родителей на прощание. Но сейчас Вилли на миг замешкался, и Джеймс заметил, что друг чуть скривился, словно должен был коснуться губами какой-то гадости. Щелкал вентилятор, кучерявились волосы Вилли.

– Пока, пап, – сказал он, клюнув мистера Ван Аллена в щеку. Тот и ухом не повел.

– Вилли любит папочку, – сказала миссис Ван Аллен, оскалившись в улыбке. У нее на зубах было пятнышко помады, как будто она укусила что-то живое. Но когда она обняла Вилли и поцеловала его в ушко, ее слишком улетучилось, и осталась только доброта: она плотно, до морщинок зажмурилась, крепко стиснула сына и даже, нисколько не смутившись, испортила при этом прическу.

Вилли вырвался из родительских объятий, в который раз попрощался, и друзья вышли на улицу. Миновав домик на дереве, пройдя по подъездной дорожке и, наконец, ступив на тротуар, Джеймс позволил себе обернуться. Миссис Ван Аллен все еще стояла у двери, улыбалась и махала, но смотрела в другую сторону, словно прощаясь с пустотой.

* * *

Время подходило к пяти. Трое мальчиков прижались к кирпичной стене за кустами, словно грабители. Двери еще не закрыли – даже отсюда было видно, что засовы не задвинуты, – и они выжидали, тяжело дыша и обливаясь потом. Они невыносимо долго стояли, замерев, на том самом месте, где обычно бегали; соблюдали тишину там, где обычно галдели. Они ждали какого-то сигнала, который, похоже, знал Реджи.

В конце концов они дождались. Реджи перевел дыхание, кивнул, отклеился от стены и пошел.

– Ведите себя так, словно наше присутствие само собой разумеется, – сказал он, пригнувшись и уподобившись быку. Видя, как друг плюет на риск, Джеймс внезапно тоже расхрабрился и проскользнул в дверь первым. Вилли вбежал следом, ударившись рюкзаком о дверной косяк, и снова чуть не потерял равновесие. Реджи, как обычно, вошел последним и на миг задержался, чтобы убедиться, что дверь закрылась беззвучно.

В школьном коридоре не стоял привычный гомон. Теперь он напоминал распахнутую пасть спящего зверя. Не пройдя и десяти шагов, мальчики остановились. Еще несколько секунд эхо их шагов отражалось от твердых поверхностей. Они уставились в пустоту коридора, не желая смотреть друг на друга и видеть на лицах испуг. Они затаили дыхание. Тишина оглушала. Наконец они услышали отдаленные глухие удары.

– Уборщики, – шепнул Реджи.

Они двинулись дальше. Дойдя до коридора, Реджи приложил палец к губам и отошел в сторону. По его сигналу все трое опустились на колено, сняли ботинки, связали шнурки и перекинули через плечи. Когда они встали, узел Вилли не выдержал, и ботинки выпали из рук. Джеймс поморщился. Реджи сердито посмотрел на друга. Вилли смущенно улыбнулся, разозлив Реджи еще больше, и снова попытался завязать шнурки. Одной рукой сделать это было невозможно, поэтому Джеймс наклонился и помог ему.

Проходя мимо незапертого шкафчика Грега Джонсона, Реджи медленно открыл его, и их встретили пустота и чернота, бесконечные и необозримые.

Они добрались до молочной (небольшого помещения в анклаве столовой с покореженной деревянной дверью, которая уже давно не закрывалась как следует). Там стоял огромный незапертый холодильник, набитый одинаковыми розовыми пакетами молока. Реджи достал три пакета двухпроцентного, раздал всем и принялся тихо складывать в штабеля десятки пустых ящиков, за которыми можно было спрятаться. Мальчики сидели вместе на холодном цементе, потягивая молоко, навострив уши, прислушиваясь к раздающемуся время от времени грохоту ведра и швабры. Холодильник икнул и заурчал. Вскоре у них застучали зубы.

– Холодрыга, – прошептал Вилли.

– Заткнись, – велел ему Реджи.

Они затаили дыхание, услышав рядом с молочной звон ключей. Через некоторое время раздался металлический лязг. И еще раз, но уже дальше. Потом звуки затихли, остались лишь фырчание холодильника и осторожное дыхание ребят.

– Пошли, – сказал Реджи.

Они на цыпочках вышли в коридор. Свет не горел. Сквозь дальние окна проникали лучи багряного заката и отражались от кафеля плитки. Они наворачивали круги, кровь стучала в ушах.

– ЭЙ!

Джеймс подпрыгнул. Вилли взвизгнул. Оба посмотрели на Реджи, любовавшегося их испугом. Его грудная клетка ходила ходуном.

– ЭЙ, ТЫ! – попробовал и Джеймс.

– ЭЙ ТЫ, УБЛЮДОК! – подхватил Вилли.

И еще какое-то время они разрезали тишину воплями, криками и какофонией.

* * *

Продолжалось это, впрочем, недолго. Вскоре мальчики ходили как по церкви, тихо и благоговейно, боясь что-либо трогать.

Они вошли в спортзал, который служил время от времени и залом обеденным, и даже актовым. Вытянули шеи, вглядываясь вдаль. Громада спортзала была темна, лампы не горели, баскетбольные кольца были закрыты. Мальчики отвели взгляд и поспешили уйти. Скрипнули половицы.

Лаборатория была заперта. Они прилипли к стеклу. Внутри в лунном свете блестели мойки. Мальчики уставились на витрину с мертвыми жуками, пауками и бабочками, истыканными разноцветными булавками с названиями органов, но букашек в такой темноте было не разглядеть. Интересно, они еще там? Вилли посмотрел на пол, и его друзья мгновенно застыли как вкопанные.

Что, если ночью букашки сбежали и заползли под пол?

– Мерзкие остатки мяса. Мерзкие остатки мяса, – бормотал Вилли. Друзья нервно хохотнули. Вилли тут же понял, что он ляпнул, и тоже засмеялся.

Несколько лет назад он придумал для себя способ запоминать школьный материал. Нужно было составить необычное предложение, в котором первые буквы слов совпадали бы с первыми буквами предмета запоминания. Например, на естествознании – в той самой лаборатории, куда они заглядывали, – мистер Шарп требовал запомнить три вида породы: магматическую, осадочную и метаморфическую. Взяв первые буквы этих слов, он и составил фразу «Мерзкие остатки мяса».

А на уроках права у мисс Дженни они должны были запомнить семь первых президентов США. И фраза «В аду даже мелким матросам аврал достается» помогла запомнить Вашингтона, Адамса, Джефферсона, Мэдисона, Монро, Адамса и Джексона. Даже Реджи помнил их до сих пор и однажды под страхом наказания назвал в правильном порядке. Джеймсу талант Вилли тоже был выгоден: его пожирала гордость, когда другие сыпались и пороли чушь на проверочных.

Фраза «Цель таких кичливых подростков – саботировать распоряжения взрослых» помогла запомнить биологические таксоны: царство, тип, класс, порядок, семейство, род и вид; «Заход с изнанки» – ветви власти: законодательную, судебную и исполнительную.

Прекрасная рабочая схема. Как иначе ребенку запомнить «докембрий, палеозой, мезозой и кайнозой», или «Умник, Ворчун, Весельчак, Соня, Скромник, Чихун и Простачок», или LCDM, римские числительные в порядке возрастания? Может, Вилли и был коротышкой без воли, и изо рта у него воняло, а на шее был шрам – но никто не щелкал сложные задачки так, как Вилли Ван Аллен.

Была только одна проблема. Вилли использовал эти фразы за пределами необходимого. Он повторял их так часто, что они плотно вошли в лексикон, да и в память въелись намертво. Прислушавшись, можно было услышать, как он бормочет, когда нужно отбивать мяч, или когда мимо, чавкая жвачкой, проходит Мэл Герман.

На стенах коридора, ведущего в кабинет ИЗО, висели рисунки. Мальчики светили на них фонариками и радостно вскрикивали, когда находили свои. В какой-то момент они заметили, что нескольких не хватает. Там, судя по списку в журнале, должны были висеть работы Грега Джонсона. Кто-то забрал их, как и содержимое шкафчика, и будто вычеркнул Грега из реальности.

– Ребята, смотрите, – вдруг сказал Реджи.

Они сгрудились вокруг акварельного рисунка. Это был настоящий фестиваль ярких красок: красный, фиолетовый, оранжевый, зеленый и – в качестве острой приправы – местами желтый. Джеймс и Вилли разглядывали рисунок около минуты, но не смогли разобрать ничего, кроме призрачных контуров и жутких фигур.

Реджи подсветил подпись карандашом в уголке, нацарапанную дрожащей рукой: «Мэл Герман», и презрительно обронил:

– А, ну ясно.

Герман был злобным здоровым лбом, крупнее остальных настолько, что ходили слухи, будто он оставался на второй год (скорее всего, не раз и не два). Он сидел на «камчатке», заняв своей тушей всю парту. Учителя то и дело дергали его, чтобы он перестал пялиться в окно и хоть немного послушал.

Но при этом они его, кажется, обожали, и это было странно. Возможно, дело было в том, что он всегда хорошо писал контрольные, тесты и диктанты – даже учить было не обязательно. Если весь класс решил две-три задачки – будьте покойны, Мэл уже решил всю страницу. А когда он доделывал последнюю, это сразу видели все: вот ломается карандаш, вот мальчик громко вздыхает, скрещивает руки на груди и смотрит в окно с видом узника «за решеткой в темнице сырой».

Он носил толстые очки, всегда замотанные изолентой, каждый день надевал одну и ту же мешковатую черную футболку, а его грязная шевелюра налипла и спуталась вокруг ушей. Кое-кто говорил, что раньше Мэл разносил газеты, но его уволили за драку с получателем, который отказался платить. Еще кое-кто говорил, что у Мэла нет родителей и он живет один. Третий заявлял, что у Мэла когда-то был старший брат, но он то ли погиб в перестрелке, то ли мотает срок – пятьдесят лет, может, даже пожизненное. Возможно, учителя просто жалели Германа, вот и стелились под него.

Но у Джеймса и Реджи он сочувствия не вызывал. Наоборот, они его ненавидели. У Мэла не было друзей, и вполне заслуженно. Он всегда приходил на мусорбол одновременно с ними, будто все утро караулил их среди брошенных машин. Он отбивал мяч лучше всех в округе – почти каждый раз выбивал хоум-ран, – но с ним все равно никто не хотел играть, потому что в случае неудачи у него срывало крышу. Он орал и вопил, лицо краснело, из носа вылетали сопли, изо рта – слюна. Иногда он сбивал игроков с ног и яростно махал кулаками. К счастью, без колотушек: обычно он просто матерился и носился по внешнему полю. Игра сходила на нет, игроки начинали толпиться на поле, отбиваясь от комаров и явно желая провалиться сквозь землю.

И так было не только на поле. Мэл Герман мог без предупреждения возникнуть когда и где угодно, омрачая своим присутствием любое событие. Вы на игровой площадке? Он тут как тут, плетется мимо рукохода. В библиотеке? Да вот же он, идет вдоль холодных неподвижных стеллажей. Просто на улице? Встретите его в любом квартале, за любым углом.

Несмотря на его ауру, вызывающую у детей страх и смятение, взрослые его практически не замечали и никакой тревоги не чувствовали. Наверное, потому, что он был слишком взрослым для потерявшегося малыша и слишком мелким для старшеклассника-прогульщика. Но это была большая ошибка. Эта таинственная фигура в черном, этот пронырливый Мэл Герман нес опасность: он был вездесущ, его нигде не хотели видеть, и от него так и разило бедой.

А еще Мэл был несравненным художником, лучшим во всех школах на милю вокруг. Складывалось впечатление, что он ненавидит уроки ИЗО не меньше прочих, но это было не так. Обычно он рисовал нечто ошеломляющее, непостижимое уму. В его работах не было ни радуг, ни кошек, ни собак, ни держащихся за руки фигур, и все изображалось мазками, нанесенными с какой-то убийственной мощью. Мэл орудовал великолепными, четкими, осмысленными моделями, выполненными с брутальной уверенностью. Эти формации часто сочетались со столь тонкими деталями, что это резало глаз – Мэл Герман унижал и терроризировал других даже своим творчеством. Время от времени учитель осмеливался похвалить какое-нибудь из этих изуверских творений, на что Мэл отвечал только презрительным взглядом и гримасой отвращения.

В других случаях – в основном в младших классах – Мэл выдавал нечто потрясающее: динозавра, истекающего слюной, или разлагающегося вампира, или гитару, летящую на крыльях, как у Пегаса, – но затем разрывал на куски, не показав учителю. А когда учитель спрашивал, почему он не выполнил задание, он только пожимал плечами и говорил:

– Дурацкое было задание.

Затем он сверкал глазами из-за грязных очков и вытирал нос рукавом, а весь класс углублялся в работу, лишь бы Мэл не поймал на себе ни единого взгляда. Реджи и Джеймс считали, что парню просто нравилось делать гадости, вот он и рвал рисунки.

Но при виде его картины, пропитанной светом, выделявшейся на фоне примитивных каракуль шестиклассников, дух захватывало не меньше, чем при его внезапном появлении на мусорбольном поле. При всей своей жуткости она отражала личность Мэла честнее всего, любых сплетен, потому что шла напрямую от души, и плевать ему в тот момент было на плохие оценки, наказания и смешки. Картина была честной, как плевок в лицо.

– Ребята! – позвал вдруг Реджи.

Свет от фонариков Джеймса и Вилли заплясал по стенам. Перед ними предстал еще один шедевр Мэла Германа, и он был огромен: четыре полосы оберточной бумаги, поспешно скрепленные в массивный неаккуратный холст, и даже при таком размере художественный замысел выплеснулся за края. Это было похоже на карту, составленную сумасшедшим. Повсюду были крошечные фигурки людей, животных, пейзажей, а также беспорядочные и неровные геометрические узоры. Простой карандаш, цветной карандаш, краска, маркер – все сразу и во всех цветах. Было даже пятно, больше всего похожее на засохший кетчуп. Но Джеймс не понимал, что так напрягло Реджи.

– Смотрите, – прошипел тот, тыкая пальцем в левый нижний угол. Мальчики наклонились вперед, Вилли чуть не клюнул картину носом.

Джеймс увидел какую-то загогулину. Вилли тоже проследил за ней взглядом. Наконец Реджи выдохнул:

– Грузовик.

Услышав это слово, ребята тут же уставились в одну точку, затаив дыхание. Сердца всех троих забились сильнее: втайне им не терпелось узнать, что именно они обнаружили.

На карте была малюсенькая машинка с малюсеньким шофером. Такая мелкая деталь, что ее, возможно, не замечал еще никто. И все же она была.

Мальчики посмотрели друг на друга, светя фонариками. Все трое побледнели, глаза расширились, рты распахнулись, словно черные дыры. Вилли прикрыл глаза от слепящего света и на секунду стал похож на Грега Джонсона, лежащего в гробу, бледного и безмятежного.

Джеймс похлопал Вилли фонариком по здоровому плечу, тот приоткрыл один глаз.

– Ты думаешь?.. – прошептал Джеймс.

– Убери фонарик от моего лица, – сказал Вилли.

– Зачем ему это?..

– Ты меня ослепить хочешь?

– Хотя стойте, нет. – Джеймс покачал головой. – Мэл Герман не умеет водить.

– Ну почему нет?! – воскликнул Реджи. Лицо его было серьезным, но глаза заблестели. – Мог научиться. Не маленький уже.

– Может, это грузовик его отца? – предположил Вилли.

У Джеймса внутри все перевернулось. Это звучало слишком логично и правдоподобно.

– Я думал, у него нет папы, – с надеждой сказал он.

– В том-то и дело, что никто не знает, – пояснил Реджи. Джеймс понял, что друг нашел новую причину ненавидеть Мэла Германа, несказанно этому рад и теперь навязывает этот повод им. – О нем никто ни фига не знает. Он каждый день носит одно и то же. Ходит в школу неизвестно откуда. Блин, да он же везде гуляет, за всеми наблюдает и отлично знает, что у кого на уме. И появляется на мусорболе, как черт из табакерки!

Это был уже явный намек. Если Мэл Герман приходит вслед за ними на свалку, что мешает ему последовать за ними со свалки? В том числе на грузовике?

Реджи подпрыгнул и одним движением сорвал холст со стены, сложил вчетверо и засунул в рюкзак. Он делал это все резко, как будто труп препарировал.

На ночь они не остались. Около полуночи мальчики выскользнули из окна классной комнаты и, не оглядываясь, поспешили прочь.

Детки в клетке

Они не могли пойти домой в час ночи – тем более что по легенде ночевали друг у друга. Так что Реджи, Джеймс и Вилли прокрались в парк, чтобы поспать под деревьями. Патруль, выискивающий по улицам нарушителей комендантского часа и грузовики, туда точно бы не забрел. И пока они шли, Джеймс подумал, что еще никогда не видел город застывшим в такой неподвижности.

Они проснулись на рассвете, потянулись, посмеялись над тем, какие причудливые узоры оставила на коже трава. Попытались вспомнить, что было в школе, но эта часть воспоминаний подернулась пеленой, как будто все случилось во сне. И лишь холст Мэла Германа, шуршащий в рюкзаке Реджи, говорил об обратном.

Они бежали с солнцем наперегонки. Миновали идущую навстречу женщину и двух девочек-близняшек, державших ее за руку. При виде однорукого Вилли девочки одновременно заревели.

Мальчики побежали дальше.

Первой остановкой был дом Ван Алленов. В утреннем свете домик на дереве выглядел маленьким и хлипким. Джеймс и Реджи молча кивнули Вилли на прощание и проводили его взглядами. Слышался только мягкий шорох его шагов по подъездной дорожке.

Внезапно входная дверь распахнулась, и из дома с криком выбежала миссис Ван Аллен в кружевной ночнушке, из-под которой виднелось нижнее белье. А с ней и мистер Ван Аллен в хлопающей на ветру пижаме.

Они накинулись на Вилли так, будто хотели сожрать. Вилли встал на колено, чтобы они его не опрокинули. Вокруг него сплелись руки, к его голове прильнули губы.

– О, мой маленький мальчик, – заскулила мать, а отец стиснул зубы и сгреб в охапку их обоих. Его руки пауками бегали по их спинам. Вилли зажмурился, словно от боли, и Реджи с Джеймсом не увидели в этом притворства – мгновение спустя он и вовсе скрылся у них из вида, сгинул где-то в дебрях родительских рук. Прошла еще минута, и убедившись, что гроза миновала, мальчики тихонько удалились. Ван Аллены даже не обратили на них внимания.

Мать загнала Вилли в дом, раздела и усадила в ванну. Родители, очевидно, знали, что у Джеймса он не ночевал, но почему-то не говорили об этом. Вилли услышал, как отец набирает какой-то номер и вздыхает:

– Не надо собак, этот гаденыш вернулся.

Затем отец возник в дверях ванной, но, по-видимому, смутился наготы сына и переключил внимание на газету и красную ручку, зажатые в трясущихся руках.

– Все хорошо, – сказал он то ли им, то ли самому себе. – Значит, снова за дело, снова за дело.

Миссис Ван Аллен улыбнулась, но не ответила и продолжила отмывать голову сына от травы: вместе с рукой Вилли лишился права на уединение в ванной. Орудуя мочалкой, она несла всякую скучную для Вилли чушь: жара, влажность, продукты, подъем на трудовом рынке. Вилли устал и еле-еле сидел ровно, чтобы не намочить бинты, но на последнюю тему промолчать не смог.

– Значит, папа нашел работу? – спросил он, чувствуя себя совсем взрослым, несмотря на то, что сидел голым в ванне. Мать рассмеялась сквозь стиснутые зубы, мочаля ему шею, а мыльные пузыри качались на ее распущенных волосах, как лампочки на рождественской гирлянде.

– Нет, не нашел, – прошептала она, – но разве на работе свет клином сошелся?

А пока она меняла повязку на культе, Вилли прислушался, надеясь разобрать за болтовней шаги отца. Но расслышал только вентилятор. Вилли, по обыкновению, заволновался, и на мягкой коже переносицы образовалась характерная морщинка.

Вилли не знал, почему папа вообще потерял работу, но подозревал, что это как-то связано с тем наездом. Словно в тот день, когда Вилли сбили, отец заразился смертельной болезнью и теперь медленно угасал прямо на глазах у жены и сына.

Вилли плохо помнил тот вечер – только сам серебристый грузовик и то, как он улетел прочь. Врач, который зашивал культю, сказал, что Вилли крупно повезло забыть все остальное. Лучше всего Вилли помнил, как лежал на носилках и смотрел на плывущий белый потолок, а затем – взволнованный взгляд отца. И с языка сами собой сорвались первые слова:

– Папа, как ты мог забыть меня забрать?

Он не хотел осуждать отца, но после этих слов у мистера Ван Аллена из глаз пропала жизнь и до сих пор не вернулась. Раньше он в основном занимался продажей страховок и иногда приглашал к телевизору, глушил в той комнате пиво, крутил в руках старый футбольный мяч с автографом, показывал пальцем на спортсменов на экране и просил Вилли угадать, почем он продал бы страховку тому или иному.

– За сто долларов? – предполагал Вилли.

– За сто долларов! Это же спортсмены! У них профессия – по заднице на поле получать!

– За тысячу? – расплывался мальчик в улыбке. Ворчание отца, который намеренно делал из мухи слона, забавляло.

– За тыся… Мальчик, скажи, что это шутка. Нет. Ты не мой сын, слишком мелко мыслишь. Ты точно не от меня. То-то мне всегда казалось, что ты похож на соседа. Ты же не мой, правда? Честно говори.

– Нет! Я твой сын!

– Докажи. Я не верю. Тысячу долларов, ну ты даешь! Докажи, что ты мой сын, потому что это, прости, ни в какие ворота.

– Я не знаю! – Вилли заливался смехом все громче и громче, чтобы пересмеять возмущение отца, и вскоре в дверях появлялась мама, не желающая упускать такое веселье.

– Я докажу, – сказала она однажды и подмигнула, а отец зарычал, как большой кот, и, хотя Вилли не понял юмора, смеялись тогда все. Отец повалил его на пол и защекотал, спрашивая, сколько он бы заплатил за страховку вот от этого. Да, от этого.

Теперь такого не было. Однажды Вилли, как всегда, целовал отца на прощание и вдруг ощутил, как холодная рука тащит его обратно на кухню, к столу. Беспомощный Вилли чуть было не упал, но отец удержал его, грубо приподняв за руку. Его красные безумные глаза встретились с глазами Вилли.

– Послушай, – прошептал он. Пивное амбре попало в распахнутый рот Вилли, и у него перехватило дыхание. Отец еще сильнее сжал его запястье и яростно затряс. – Я знаю, что для ребенка это не жизнь. Я знаю. Ты не такой, как все. Посмотри на себя: так не должно быть. Но что я могу поделать?

Вилли пристально смотрел на отца. Острая боль пронзала запястье.

– Я ничего не могу поделать. Если бы я хоть что-то знал, какую-то полезную информацию, факты, думаешь, я бы их утаил?

– Барри… – раздался испуганный голос матери.

– Но какие фак…

– Барри.

Хватка на запястье стала невыносимой.

– Какие факты могут вернуть тебе руку? Факты ничего не значат. Вот что я понял. Однажды, Вилли, тебя попросят изложить все по фактам. – Отец медленно кивнул, бледная кожа его лица с бритвенными ожогами смотрелась еще мертвее из-за ровных, размеренных движений. – Скажи им: «Факты не могут рассказать историю».

Подошла мать и с легкостью высвободила запястье сына, как будто у нее был ключ от этой хватки. Тогда Вилли ушел, убежал, скрылся. Мать тоже изменилась после операции: ходила с широко распахнутыми глазами, открытым ртом и будто бы все время готовилась отражать нападение.

Нет, иногда казалось, что с родителями все нормально. В прошлую субботу Вилли с матерью вместе хохотали над мультфильмами, она по старой традиции хватала его за ноги, а он уворачивался, и на какую-то секунду она стала похожа на ту самую маму из прошлого. А отец на прошлой неделе помог Вилли поймать саламандру, которая шныряла под задним крыльцом. Там, под ступенями, с грязными щекой и подбородком, папа выглядел совсем как раньше: веселым, радостным, легким на подъем. Но в последнее время он просто шарахался по дому в мятой пижаме и источал запах пива, это пресное хлебное зловоние, которое пропитало дыхание, кожу, волосы и одежду.

Иногда Вилли забывал, что у него не стало левой руки. Перед выпиской врач сказал Вилли, что он в свое время еще «оплачет» руку. Позже Вилли услышал, что город оплакивал Грега Джонсона, и задался вопросом, не похоронена ли его левая рука на том же кладбище и не придет ли он однажды поплакать над ее могилкой и прочесть отрывок из Библии, чтобы упокоить ее.

Но пока ему не хотелось оплакивать почившую конечность. Отец никогда не менял ему повязку на культе и вообще смотрел на обрубок как на нового нежеланного ребенка, который орет без умолку. Но Вилли нравился этот ритуал: это было единственное их с мамой общее дело. Она разбинтовывала культю, трогала своими мягкими пальцами, намазывала крем, нежно дышала на чувствительную кожу и забинтовывала снова – плотно, но не слишком.

Больше общих дел не было. Хлопоты по дому, которые он раньше брал на себя, стало слишком трудно выполнять одной рукой, и пусть он и пытался мыть посуду, складывать одежду и стричь купоны, это затягивалось на часы. Он, безусловно, приносил мало пользы дома, но и на улицу его отпускать не спешили. Регулярно пускались в ход замки, двери без замков обзавелись таковыми. Насколько понимал Вилли, его родители боялись, что водитель-убийца вернется его добить, пускай они и не осмеливались говорить об этом вслух. Даже когда сбили Грега Джонсона и Ван Аллены сходили на общее собрание, на шквал вопросов от сына они только брезгливо отвернулись.

Так что он не слишком сожалел об утраченной руке. Гораздо больше его занимали уборка комнаты (в нынешнем состоянии это занимало гораздо больше времени), застилание кровати (аналогично), необходимость держать хорошую мину и в целом быть пай-мальчиком, чтобы порадовать родителей и вырвать их из мертвого царства уныния. Он при любой возможности носил с собой Неженку. Плюшевых мишек он уже перерос, но мама, казалось, расцветала, когда видела его с игрушкой, так что он оставил Неженку, несмотря на издевки Реджи. Он старался не попадаться на глаза Мэлу Герману – не потому, что ненавидел его, как все, а потому, что боялся разбить матери сердце, снова придя домой со жвачкой в волосах.

Это изматывало. Он целыми днями только и делал, что старался подбодрить родителей. Разве нормально, когда ребенок держит в голове, что родители вот-вот могут разрыдаться? Разве не должно быть наоборот? Вилли не знал, поэтому улыбался, смеялся и вел себя хорошо, недоумевая про себя, почему чувство утраты преследует не его, а родителей.

* * *

– Ни свет ни заря звонила мать Вилли и спрашивала, как у него дела, – сказала мама Джеймса, ставя перед ним хлопья с молоком. Джеймс пришел, как раз когда она заканчивала завтракать. Грейпфрут, тосты, джем и чай. Естественно, она еще не нанесла утренний макияж, и шрам на верхней губе был заметнее, чем обычно.

Джеймс заставил себя отвести взгляд. Шрам очень расстраивал его маму, и она скрывала его сильнее и старательнее, чем Вилли – свой обрубок. Она пускала в ход и косметику, и губную помаду, и позы, жесты: например, поднимала бокал вина и подпирала подбородок кулаком, как бы в задумчивости. Джеймсу было решительно непонятно, что постыдного в маленькой полоске, но, как ни крути, это был изъян, а мама никогда не умела мириться с изъянами.

Мистер Вал стоял по другую сторону стола: жена заставила его присутствовать при допросе. Но он пришел с рабочими материалами и, положив руки на стол, смотрел в бумаги. Бумаги, ручки, калькулятор… Ничего хорошего это не предвещало.

Джеймс открыл хлопья, но не мог даже помыслить сесть за стол. Он ослушался родителей и был пойман. Желудок опять скрутило, перевернуло, ему захотелось пойти в туалет. Но пока силы у него еще были.

– Я была очень удивлена, когда мне позвонили, – продолжала мама, – потому что я думала, что вы ночевали у Вилли.

– Смотри на бублик, – по-прежнему глядя в бумаги, ровным голосом обронил отец. Он выудил из испачканного чернилами кармана рубашки одну из ручек. – Выберешь сейчас не то – пойдешь не по тому пути в старшей школе, а это, по сути, подготовка к колледжу. Вот и все, мальчик мой, и ничего больше.

– Я знаю, – вздохнул Джеймс, стараясь, чтобы это звучало искренне.

Мать выгнула бровь, когда он стал вымерять пропорцию молока и хлопьев: без Луизы ничего не стоило переборщить с тем или другим. Отец продолжал считать что-то на бумаге. Джеймс уже видел этот взгляд: отцом полностью завладели цифры. Так было каждые выходные: отец углублялся в работу, а мама изо всех сил старалась сделать дом уютным, что было крайне сложно из-за отсутствия Луизы.

Джеймс вспомнил, как в детстве наблюдал за мамой, развешивающей белье. Маме и так было сложно, потому что до замужества она этим никогда не занималась, а в тот день на улице еще и гулял ветер. Простыни хлопали, вырываясь из рук матери, кружились и раздувались, пока она в конце концов не признала поражение перед бельевой веревкой и скрученными мятыми простынями. Вскоре после этого в доме появилась Луиза – опытная няня, а вдобавок первостатейная повариха и домработница.

В выходные, в ее отсутствие, наконец замолкали разговоры про грузовик и наезды. У Луизы был язык без костей, и ей не хватало такта, чтобы понять, что другим некомфортно – поэтому за ужином они часто говорили о поисках того маньяка. В отсутствие Луизы это было табу. Как понял Джеймс, родители считали такую тему слишком вульгарной для семейного вечера. А вот посетовать, что все прочие только об этом и говорят, они считали святым делом.

Он старался проявлять понимание, потому что знал, что у них самих родителей уже нет, к тому же похоже, что он – не первая их попытка зачать ребенка. Несколько, как он понял, умерли еще в утробе, так что он у них – единственный, и только им они могут гордиться.

– Ну что, не желаешь рассказать, где ты был? – спросила мама.

Джеймс опять вздохнул. По пути домой они с Реджи придумали отмазку, и сейчас настало время ее испытать.

– Я с Вилли…

– Мы с Вилли, – поправила мать.

– Мы с Вилли в итоге остались у Реджи, – сказал он, изо всех сил изображая искренность. Мать подняла бровь еще выше, и он добавил: – Не волнуйся, мы соблюли комендантский час.

Джеймс посмотрел на отца и с удивлением отметил, что его взгляд застыл. И не только взгляд, мужчина замер всем телом. Это был тревожный звоночек: несмотря на совершенно серьезное требование смотреть на бублик, отец питал слабость к шалостям сына и сравнивал их с собственными, особенно со студенческими. Правда, потом он, как правило, резко серьезнел и требовал слушаться мать.

Так что в любой другой ситуации папа спустил бы ему с рук такую мелочь, как нарушение комендантского часа, но теперь… Одно упоминание Реджи заставило его напрячься.

Мать внимательно изучала лицо Джеймса. Он уставился в тарелку с хлопьями и отправил в рот еще одну ложку. Желудок вновь скрутило.

– Можешь позвонить маме Реджи и спросить ее, – сказал он с набитым ртом. Это было его секретное оружие: он знал, что мать ненавидит звонить Филдерам. Похоже, она считала, что на сына плохо влияет не только Реджи, но и его мать. Однажды Джеймс подслушал ее слова о том, что Кей Филдер «познали все мужики в городе». И понял, что работа официанткой – вершина айсберга. Он видел, как у мисс Филдер постоянно меняются бойфренды, видел, как они с Реджи два раза переезжали к наиболее серьезным, а через несколько месяцев снова съезжали.

Джеймс не был уверен, что его ставка сыграет. Мать смотрела на него с подозрением. Наверное, это все из-за выходных – без Луизы мать становилась смелее, – но внезапно мальчик отчетливо представил, как она берет трубку и звонит мисс Филдер, не стесняясь ее разбудить.

В воздухе запахло паникой: план его жизни, тщательно составленный родителями, был нарушен. Он с грустью вспомнил мамин альбом. В детстве его страницы пухли от бумаг: свидетельство о рождении, свидетельство о крещении, программы выступлений школьного хора, сертификаты из теннисных лагерей… но примерно в десять лет все переменилось. За последние пару лет в альбом легло всего несколько новых достижений, и для старшей школы и колледжа осталось слишком много места. Он никогда бы не заполнил столько. Джеймс чувствовал себя виноватым: он все испортил, растерял сноровку, забуксовал, все полетело в тартарары.

Он должен был пресечь роковой звонок и решил пойти на низость. Он посмотрел матери в глаза, дождался, когда завладеет всем ее вниманием, и уставился на ее шрам. Она немедленно прикрыла рот рукой и отвернулась, издав нечто, отдаленно напоминающее смех. Такой же звук она издавала, когда отец Джеймса отпускал по поводу ее внешнего вида колкий, ядовитый комментарий – ну или безобидный, который она неправильно воспринимала. Джеймс был в смятении и даже не знал, что чувствует, так вот уподобляясь отцу. «Мальчики хотят повзрослеть, – размышлял он, – но неужели нельзя без вот этого всего?»

– Нет, я не буду ей звонить, – обескураженно сказала мать и, как бы в оправдание, добавила: – Она работает допоздна. – Она сжала плечо Джеймса. – Но ты же знаешь, как я отношусь к посиделкам в этом доме.

– Да, мам.

– Детям не на пользу находиться в такой обстановке.

– Да, мам.

– Знаю, сейчас ты не понимаешь, но некоторых вещей лучше избе…

– Черт возьми! – воскликнул вдруг мистер Вал. – Слушайся мать, а не то пожалеешь, клянусь.

Мать Джеймса убрала руку с его плеча.

– И чего ты прикрываешь лицо? – строго спросил он жену. – Почему ты всегда так делаешь? Я что, зверь какой?

Мать развернулась на навощенном полу, издав звук, похожий на скрип резины, и быстрым шагом скрылась в недрах дома. Затопала по лестнице, заскрипела перилами. Джеймс похрустел хлопьями, глядя на мутный блеск ложки. Никто больше никому не звонил, он спасся, но сейчас как будто стало еще хуже – тревога усилилась. Он мельком взглянул на отца.

Тот смотрел прямо на него. Руки не отрывались от стола. Тело было неподвижно.

– Сегодня ночью ты был у Реджи, – произнес он мягко, но отчетливо.

– Да, – ответил Джеймс с набитым ртом.

– Дома у Реджи Филдера, – продолжал отец. Джеймс промолчал, хрустя хлопьями. – Сегодня.

Отец знал, что он врет. Джеймс сидел с недожеванными хлопьями во рту, пытаясь понять, где он просчитался и какие неприятности его ждут.

Но отец ничего не сказал. Вместо этого он снова углубился в числа, резко схватив ручку и поднеся к бумаге. Она зачиркала слишком быстро, словно гремучая змея.

Джеймс набрался смелости и продолжил жевать хлопья. Шум стоял оглушительный.

* * *

Вернувшись домой, Реджи обнаружил мать лежащей на диване. Маленькая белая ножка свисала с него, сама Кей Филдер зарылась лицом в подушки. Она любила спать так: сама на спине, на лице подушки. Иногда Реджи сутками не видел ее лица.

Она все еще была в униформе, Реджи даже заметил кусочки чьей-то еды. На полу стояла тарелка, на ней догорал бычок.

– Редж? – глухо позвала она.

– Что?

– Куриный стейк в холодильнике, – сказала, зевнув, мать.

Реджи с тоской поглядел на телик и стереосистему. Ему было дозволено включать их, только когда мама была на работе, а до одиннадцати часов еще целая жизнь. Он бросил рюкзак на грязный ковер, даже не обратив внимания, как шуршит внутри картина Мэла Германа, и сел в кресло-качалку. Подушек в нем не было.

Реджи отодвинул мыском глиняную пепельницу, которую сам сделал для матери несколько лет назад, и положил ноги на неработающий обогреватель, служивший нынче кофейным столиком. После чего уставился на мать.

– Если что, этой ночью я был у Джеймса, – сказал он.

Мать не ответила. Над ее головой висел дым, контурами похожий на сдувшийся воздушный шарик.

– Нет, вообще-то я был у Вилли, – продолжал Реджи, гадая про себя, вызовет ли изменение показаний какую-нибудь реакцию.

– Бедный мальчик, – пробормотала мать в подушку. Пальцы ног судорожно поджались и распрямились. Реджи не знал, о Вилли она говорит или о нем самом.

В течение последних лет у нее становилось все больше и больше работы, и она почти перестала интересоваться жизнью Реджи. После трагедии с Вилли интерес ненадолго вернулся, и она несколько недель подряд только и говорила о психованном водителе, засыпая Реджи кучей вопросов. Он и сам был бы рад знать на них ответы, но…

В начале лета он даже привел Вилли в гости, и мама стала терзать вопросами и его:

– Каково тебе было очнуться без руки? Не кажется иногда, что она по-прежнему на месте? Сколько она весила? В смысле, сколько веса ты потерял вместе с рукой?

Реджи было неловко, но Вилли, похоже, не возражал. В тот день она ушла на работу, а после того, как вернулась, больше почти не говорила про маньяка. Возможно, так наслушалась от посетителей, что ее уже просто тошнило от этой темы.

Реджи встал и подошел к маме. Он смотрел, как ее грудь мерно движется вверх-вниз. Его мама была гораздо моложе и миниатюрнее других мам, которых он видел. Она родила его очень рано, в семнадцать, и сейчас ей не было еще и тридцати. Реджи находил ее красивой, как и любую маму, и это объясняло, почему Джеймс и Вилли ей восхищаются. Но ему казалось, что маме надо бы больше есть. Несмотря на работу в ресторане, она со временем худела и худела… абсурд! Реджи не раз думал, что, если бы работал в сфере питания, целыми днями ел бы бургеры и картошку фри и пил шоколадные коктейли.

Из-под подушки виднелись мамины светлые локоны. Она постоянно возилась с ними, сидя перед зеркалом. Совала в них что попало, завязывала наверх, затем распускала и пускала вдоль плеч. Ее волосы всегда развевались: наверное, дело было в упругой, пружинистой походке и туфлях на невообразимых каблуках.

Когда Реджи был маленьким и однажды не удалось найти няню, мама привела его на работу и усадила за угловой столик со стопкой книжек-раскрасок. Реджи, впрочем, смотрел в основном на то, как она расхаживает по залу и как развеваются ее светлые локоны. Она выглядела невероятно счастливой, широко улыбалась абсолютно незнакомым людям и громко смеялась над их шутками. Через какое-то время Реджи тоже засмеялся. Но когда они вышли с маминой работы и сели в машину, смех умолк. Мама сидела на водительском сиденье и считала чаевые.

– Видимо, я ужасная официантка, – пробормотала она.

– Как по мне, хорошая, – осмелился сказать Реджи.

– Что ты знаешь о работе официантки? – огрызнулась она, запихивая деньги в сумочку.

Ей стоило больших усилий устроиться в один из лучших ресторанов города. Реджи знал, что она из кожи вон лезет, лишь бы доставались смены получше. На досуге она читала библиотечные книги о вине и виноделии. Она даже пыталась убедить босса отказаться от дурацкой униформы, чтобы заведение стало попрестижнее, но…

Реджи казалось, что их преследуют неудачи: то очередной босс посулит место помощника маме, а отдаст непонятно кому, то старший смены примется шлепать по заднице, но должность хостес не даст, как ты его ни умоляй.

В V-образном вырезе униформы Реджи видел, как выступают у мамы ребра. На груди покоился золотой медальон в форме сердечка, местами покрытый патиной. Одна рука лежала рядом с медальоном, ногти были выкрашены в розовый цвет, лак на них облупился. Она носила три кольца, но обручена не была. Она ушла от отца Реджи, когда он был еще в несознательном возрасте и не мог ничего помнить. Он только знал, что отец в тюрьме и что не надо говорить об этом никому, тем более бойфрендам, которых она меняла примерно раз в год. Дома они появлялись все реже, и Реджи это ценил, хотя и нервничал. Теперь он не знал, насколько у мамы все серьезно, и каждый раз боялся, что опять объявят переезд к какому-то непонятному мужику. Реджи пообещал себе, что в следующий раз он откажется, это же нечестно, в конце концов. Все просто: если надо, он и сам прекрасно проживет. Будет спать в домике на дереве, а Джеймс и Вилли будут приносить ему еду. Это должно сработать.

Оба его друга до сих пор расспрашивали о маме – как о старом друге, который их покинул. Для Джеймса и Вилли она была значимой фигурой с детства, потому что всегда относилась к ним как к равным, без сюсюканья. Она расспрашивала об одноклассниках и учителях и не стеснялась называть их мелкими ублюдками и старыми суками соответственно. Она позволяла им смотреть, как укладывает волосы и подбирает макияж, спрашивала, какой цвет ей пойдет, а потом присаживалась на корточки и красила ногти. Она просила называть ее Кей и каждый раз, когда мальчики называли ее «мисс Филдер», закатывала глаза и делала вид, что ее сейчас стошнит.

Реджи терпеть этого не мог. Терпеть не мог смотреть, как мать, еще мокрая после душа, завернутая в полотенце, наряжается и делает киношную прическу. Это было как-то не «по-мамски», мамы так себя не ведут. Его это задевало, но больше всего расстраивало это обращение – Кей. Для него она была матерью, мамой, у Реджи никого, кроме нее, не было, и, называя ее Кей, Джеймс и Вилли лишали его и мамы тоже. Раз перед ними Кей, то мама, наверное, мертва. Джеймс и Вилли этого не понимали – они даже дали ей прозвище «просто Кей», что женщине очень нравилось, и Реджи оставалось только сводить к минимуму визиты друзей. Они встречались в доме Джеймса, в домике Вилли на дереве или же на свалке. Все лучше, чем у них дома: там хотя бы нет «просто Кей». Теперь-то это неважно, она почти не бывает дома.

Реджи вдруг стало не по себе, когда он увидел, что подушка закрывает мамино лицо. Это напомнило ему крышку гроба. Поддавшись порыву, он наклонился и медленно приподнял подушку.

Вот она, мама. Накрашенные глаза закрыты, розовые губы приоткрыты, из уголка рта тянется ниточка слюны. Ее ресницы затрепетали, зеленые глаза приоткрылись, и она посмотрела на Реджи так, словно первый раз его увидела.

– Что такое? – спросила она хриплым со сна голосом.

Реджи пожал плечами.

– У тебя только и видно, что волосы.

Мама нахмурилась, снова закрыла глаза, повернулась набок и уткнулась носом в спинку дивана.

– Наверное, надо состричь, – пробормотала она.

Реджи представил, как она стоит перед зеркалом в ванной и состригает ржавыми ножницами эти прекрасные локоны. Ноги вдруг задрожали и стали ватными. Ему захотелось лечь к маме, вот сейчас. Испачкается остатками чужой еды? Ну и пусть!

– Дай мне поспать, Редж, – сказала она и вытянула руку, но схватила только воздух. Реджи тут же протянул ей подушку, которую мама мгновенно прижала к лицу.

Через секунду Кей уже спала.

Отчаявшихся уничтожают – ненависть, глупость, упрямство

Большинство слухов о Мэле Германе были полной брехней. Он не толкал младшеклассника под автобус. Он не поджигал корову, чтобы посмотреть, как она мечется по полю, а потом падает грудой дымящегося мяса. Он не протыкал колеса машины физрука. Не съедал живьем мышь. Не отвергал приглашение в профессиональную бейсбольную команду.

Но один слух был правдой. Он действительно когда-то разносил газеты. Три года тому назад: по утрам белый фургон выгружал на лужайку Мэла Германа толстую кипу свежей прессы, а он вставал затемно, чтобы скрутить ее в рулоны, перетянуть резинками – круть, шлеп, круть, шлеп – и свалить чернильными пальцами в огромный заплечный мешок, и выходил на улицу.

Мэл долго этим занимался, пока однажды не швырнул свернутую газету с такой силой, что пробил аккуратную дыру в чужом окне. Заинтригованный своим достижением и восхищенный почти идеально круглым отверстием, он попытался это повторить. Во втором доме разлетелось уже целое окно гостиной, оставив после себя завораживающий узор из осколков в раме: треугольники сплетались в горные кряжи, изгибы струились океанскими волнами, острые иглы щерились акульими зубами. Окно, как по волшебству, стало чем-то, чем можно любоваться весь день – но, разумеется, не ему. Раздалось шлепанье сланцев, женский крик, и Мэл дал деру, понимая, что это его последний день в качестве газетчика. Досадно, ведь из этого наконец-то вышло что-то дельное.

Вечером, вызванный на ковер и уволенный, Мэл пришел домой, закрыл за собой дверь спальни, вынул из потрепанной коробки для завтраков краску и кисти и нарисовал по памяти два разбитых окна. Он обнаружил, что разбитое окно можно воссоздать миллионами разных способов и что каждое острие, как стрелка, указывает на другие стеклянные шедевры и расколотое небытие. Эти линии между точками для Мэла Германа стали искусством, хотя он его так не называл. Он просто этим занимался, быстро и между прочим, как иной ребенок мог бы чиркнуть что-нибудь в дневник.

После того дня Мэл Герман рисовал все, что видел, а видел он, когда гулял, так что все просто: он гулял и гулял, без остановки. В те времена он рисовал так яростно, что кисть рассыпалась в щепки. Раньше все было иначе. Раньше он рисовал то же, что и все дети: фэнтезийные штуки, обычные штуки, штуки, ради которых не нужно слоняться по городу. Задолго до того, как умчать в мегаполис посреди ночи, брат Мэла, на пять лет его старше, возникал из своей комнаты, полной шума, дыма и музыки, и высмеивал рисунки Мэла: «Лох, гомик, девчонка». Но Мэл не бросал свое ремесло, и вскоре его брат смягчился и стал, попыхивая сигаретой, бросать Мэлу на кровать музыкальные альбомы. «Нарисуй что-нибудь вроде этого, – говорил брат, – мне срочно нужна обложка». Мэл подчинялся и, заслышав из-за запертой двери, как брат мучает гитару, превращал эту какофонию в картину.

Затем брат бросил школу и уехал. Мэл продолжал рисовать: он был уверен, что брат вернется. И через несколько недель он действительно вернулся: побледневший, погрустневший, осунувшийся, с трясущимися пальцами и голодный как волк. Выдыхая никотиново-пивные пары, он отрапортовал, что в городе его группа активно репетирует, что они наводят шороху и пользуются успехом и что ему срочно нужна новая обложка альбома, поэтому ты уж, Мэл, поднажми, поднажми, чувак. Брат снова уехал, а Мэл поднажал.

Во второй раз брат вернулся примерно через год, костлявый, как узник Бухенвальда, с такой же сухой и шершавой кожей, как оберточная бумага, на которой Мэлу давали рисовать в школе. От него пахло тухлятиной, зубы потемнели, а длинные волосы, некогда его гордость, частично выпали и свалялись в скользкие колтуны. Несколько ногтей обгорели дочерна. Мэл это заметил и испугался, что брат не сможет играть на гитаре. Но он только и сказал: «Спички», харкая соплями и потирая свои дрожащие от холода локти. Разговоров о группе на этот раз было меньше, а о финансовой нужде – больше. Отец, как обычно, ничего ему не дал, тем более что деньги брат Мэла собирался потратить на потакание своим вредным привычкам. После полуночной перепалки на эту тему брат Мэла снова ушел в туман, не забрав ни одну из десятков картин, которые Мэл написал для его группы.

Поэтому он перестал рисовать обложки альбомов и стал рисовать мир. Те два разбитых окна не выходили у него из головы. Мэл с нетерпением ждал новой возможности заняться подобным творчеством и поэтому носил в кармане рубашки камень. С каждым шагом камень бился о его сердце – «бум, бум, бум, бум», – а к вечеру кожа под ним воспалилась и посинела, через некоторое время затвердев. С каждым шагом это оружие делало его сильнее. Его сердце – камень.

Однажды он бросил этот камень, чтобы отпугнуть бешеную собаку, выпрыгнувшую из заброшенного паровозного депо. Мэл уже повзрослел, да и глупо как-то таскать с собой камень, поэтому он заменил его кое-чем получше: навесным замком, который все еще болтался на двери в спальню брата. Мэлу понравилось, как его рука обвила холодный металл, как крепко безымянный палец обхватил дужку. Зажатый в ладони замок обращает в металл и сам кулак Мэла. Его сердце тоже обращается в металл, когда новое оружие, лежа в кармане, безжалостно бьется о грудь с каждым из тысячи шагов, которыми он мерит город: «звяк, звяк, звяк, звяк». Чтобы его спрятать, он находит старую черную футболку брата и надевает поверх своей одежды практически каждый день.

Затем, в сочельник, Мэл проходит по городской площади, уткнувшись в черную футболку подбородком, и видит знакомую инсталляцию: Мария, Иосиф, ангелы, пастухи и младенец. Он выбирает одного из волхвов, сует руку под футболку и достает свое сердце. Обжигая руку холодом, замок ощущается в десять раз тяжелее, и, пока это приятное ощущение тяжести не ушло, Мэл наносит несколько ударов. В неразберихе замок теряется, зато остаются разрушения, обширные. Если бы только он мог запомнить все! Белые осколки лиц, золотистые кусочки костюмов, две руки, все еще сложенные в молитвенной позе. Вечером этого дня он пишет, но расчлененный старик очень уж напоминает ему брата. Мэл чувствует себя глупо и одиноко, а через некоторое время его охватывает волнение. Он понимает, что ему не хватает знакомого ощущения тяжести на груди, и он копается в комнате брата, пока не находит новый объект, еще больше и опаснее. Он кладет его под черную футболку, в нагрудный карман.

Наступает лето – кровавое для Грега Джонсона и Вилли Ван Аллена, – и Мэл Герман ходит, смотрит, слушает. Он по-прежнему покидает дом на рассвете, на цыпочках, чтобы не разбудить отца, которого при свете дня глаза бы не видели, и возвращается незадолго до наступления темноты, когда родитель флегматично подзывает его к себе. Днем же он не думает об этом, прогоняет на задворки создания. Больше Мэл не носит заплечный мешок, но все равно каждый день ходит старым маршрутом. Лето выдалось жарким, и у него потеет нос; он поправляет замотанные изолентой очки и ускоряет шаг.

Он рад лету. Учителя его бесят, особенно новый учитель ИЗО мистер Кэмпер – со своей бородой, с длинными волосами, закатанными рукавами фланелевой рубашки и требованием звать его по имени, «Бад», не говоря уже о том, как он хвалит работу Мэла, а потом смотрит на него как бы в ожидании ответа; ответа, который Мэл всеми силами старается не озвучить. Учителя, включая «Бада», всегда заявляли, что им нравятся творения Мэла, но ни разу не рассматривали их дольше нескольких секунд. «Там же все! – хотелось крикнуть Мэлу, когда они бубнили о его таланте и вешали его огромные картины в школьном коридоре рядом со всякой пачкотней. – Если вы вглядитесь, то увидите все: себя, меня, наш город, моего пропавшего брата, моего сердитого отца и все творящиеся ужасы, которых никто никогда не хочет видеть!» Вот какие мысли проносятся у него в голове. Но когда он открывает рот, из него сыплется только брань, и даже мистер «Бад» Кэмпер смотрит на него с раздражением и разочарованием.

Дети – того хуже. Мэл их презирает. Правда, зачастую он смиряет свое презрение и играет с ними в мусорбол и даже предлагает попробовать профессиональные стратегии вроде жертвенной мухи или бей-и-беги, пока не замечает животный страх у них во взгляде. В какой-то мере Мэл даже рад, что другие дети его боятся. Так они будут держаться подальше и не выведают его секретов. Например, о новом оружии, которое упирается ему в грудь, или о том, что его брат усох до состояния живого трупа, перед тем как его забрал мегаполис, или самый главный его секрет: правду об отце.

Если Мэлу нужно их пугать или бить – ладно, хорошо, пускай.

Так что он проводит большую часть времени со взрослыми. Каждое лето Мэл подрабатывает у тех же людей, которым разносил газеты; отчасти поэтому он и кажется вездесущим, скитаясь, впитывая, фиксируя все, чтобы потом передать это в красках. Поначалу он отказывался посвящать все свое время труду, но отец у него не работает, а денег жаждет, как хищник добычи, и поэтому Мэл отскребает налет со дна бассейна, отбивает с грузовиков запекшуюся грязь и водит газонокосилкой по газону на чьем-то гигантском заднем дворе. Сперва Мэла беспокоит то, что эти люди говорят о нем («Какой же ты здоровый для шестиклассника»), о его брате («Он вроде был славным парнем, пока не связался с плохой компанией»), а иногда даже об отце.

Мэл расслабляется, когда понимает, что взрослые его почти не замечают. Рядом с ним они ведут беседы так, будто его и нет. И через какое-то время замечает любопытную вещь: по утрам взрослые обожают свой город и с трудом верят в то, что им посчастливилось в нем поселиться. Затем утро перетекает в день, и по мере роста температуры их удовлетворенность дает трещину, и ко второй чашке кофе их город становится вовсе и не славным, наоборот, это опасное место, где никто в своем уме не станет жить. Эти взрослые смотрят сквозь Мэла Германа и оценивают друг друга: водитель бетономешалки смотрит на парковочного инспектора, парковочный инспектор смотрит на помощника фармацевта и так далее, а затем они все улыбаются и здороваются, но в глубине души – подозрительность и неприязнь. «Этим людям нельзя доверять, – написано у них во взгляде. – Время не то». Мэл молча принимает свой нищенский гонорар и уходит с усмешкой на устах, потому что в кои-то веки эти взрослые правы. Он идет по дороге, а смертоносная тяжесть под черной футболкой брата стучится о его сердце: «бам, бам, бам, бам».

Чего взрослые боятся, так это того, что произошло с Грегом Джонсоном. Мэлу Герману о нем кое-что известно. Например, что другие дети и думать о Греге забыли; срезая путь через детскую площадку, Мэл никогда не слышит этого имени, никогда. Зато у взрослых только и разговоров, что о нем, так что его имя вьется над детьми, как стая надоедливых комаров: Грег Джонсон, Грег Джонсон, Грег Джонсон.

Мэл работает у старушки по имени мисс Босх. На вид она еще старше, чем есть. Она целыми днями неподвижно лежит под влажными простынями перед шумным вентилятором. Мокрые завитки волос льнут к ее лицу. Мэл навещает ее каждую неделю, чтобы только узнать, в порядке ли она. Мэл подозревает, что на самом деле его задача – узнать, когда она умрет. Время от времени она о чем-нибудь просит: подать ей вафельку или налить водички, а получив желаемое, может с одинаковой вероятностью и нахмуриться, и улыбнуться. Иногда она разговаривает и, если чувствует себя достаточно хорошо, задает вопросы. Спрашивает, нашли ли водителя-убийцу. Нет, говорит Мэл. Спрашивает, правда ли, что взрослые взяли на себя обязательство круглые сутки патрулировать свои районы и еженедельно встречаться для обсуждения всех подозрительных незнакомцев. Да, говорит Мэл, сам видел. Она смотрит на него с досадой и спрашивает, не считает ли он эти патрули пустой тратой времени.

Мэл не знает, поэтому украдкой проникает на одно собрание. Он обнаруживает взрослых в каком-то доме с задним крыльцом и двором, обнесенным забором, где полно места для стульчиков, холодильников и детей. Взрослые сидят вместе и почти не разговаривают, а дети резвятся на лужайке, кричат, ловят светлячков, падают и обдирают конечности. Взрослые так близко, что Мэл чует запах алкоголя и соуса барбекю, но ему не страшно, у него есть оружие, и, если что, он пустит его в ход.

Взрослые недовольны полицией, у которой нет никаких зацепок. Они говорят о Ван Алленах, но недолго и только самым заупокойным тоном. Ван Аллены горюют, сильно горюют. Чего не сказать о Джонсонах, которые, несмотря на свою прискорбную утрату, подают прекрасный пример, патрулируя улицы своего района каждый вечер. Взрослые заявляют, что как-нибудь пригласят их на огонек. Не сейчас, еще рано. Но потом – да, взрослые в этом уверены.

Мэл пересказывает все это мисс Босх. Он описывает, как легко опознать этих патрульных по тому, как абсурдно медленно они ездят, пучат глаза, вертят головой, как звонко и протяжно хрустят их шины, когда они плетутся по гравийке. Мисс Босх смеется с некоторой злобой, и Мэлу Герману это нравится.

Мэл много чего слышит от своих взрослых работодателей. Мэл отдирает линолеум в столовой у мистера и миссис Гуронов, когда те возвращаются с обсуждения комендантского часа еще более сердитыми, чем до ухода. Миссис Гурон с громким топотом поднимается на второй этаж, мистер Гурон идет обратно во двор, а дети остаются наедине с горами игрушек; впрочем, их только они и интересуют.

Мэл вытирает воду в затопленной кухне мисс Дейзи, когда та готовится патрулировать район, натягивая громадную шляпу с цветами, разворачивая длинные гладкие перчатки и охлопывая себя, перед тем как взять сумочку и ключи от машины. Когда она проходит мимо зеркала, Мэл видит то же, что и мисс Дейзи: смехотворный и замысловатый костюм, совершенно непригодный для ловли убийц.

Мэл стоит на лестнице, вычищая паутину из желобов, и через открытое окно слышит, как мистер Колман трясет своим расписанием районных патрулей и кричит по телефону: «Сейчас твоя очередь, Дейв? Или моя?» Несколько недель спустя, когда один патрульный, по слухам, засыпает и сбивает почтовый ящик, Мэл видит, как мистер Колман срывает свое расписание с доски объявлений и комкает его в телефонную трубку. «Мне не надо, чтобы какой-то идиот переехал моего ребенка!»

Все это – части города Мэла, и они тщательно отражены на огромных картинах, написанных на той оберточной бумаге, которую мистер «Бад» Кэмпер по какой-то причине продолжает выдавать Мэлу просто так. Некоторые из этих картин висят в школьных коридорах, большинство – скатаны в рулоны и лежат у Мэла в кладовке. Но все они – улики. Приглядитесь. Мистер и миссис Гуроны – это ржавый трубопровод, расходящийся в разные стороны у центра города. Мисс Дейзи – бронзовая звезда из сверкающих блесток, погашенная углем. Мистер Колман – сердитая красная спираль, которая скручивается внутрь, пока не поглотит свой собственный горящий хвост. Есть там, конечно, и мисс Босх – желтая скелетообразная фигура с такими длинными конечностями, что они перетекают во все дороги, улицы и переулки, даруя ей чудесную свободу, несмотря на то, что она не встает с кровати.

Все остальное тоже можно найти на тех картах. Знакомых ему детей. Посещенные им места. Увиденные им предметы. Драки. Вечеринки. Его отца. Кровавые пятна на тротуаре. Как он чуть не сказал «Баду» – и сказал бы, если бы доверял этому бородатому, длинноволосому учителю ИЗО, – все факты здесь налицо, надо только удосужиться на них взглянуть.

Последний шанс совершенно неважен

Старшеклассники не очень интересовали Джеймса и Вилли, но было одно исключение. Его звали Том, и, согласно упорным слухам, в его распоряжении был некий монстр. Деталей было мало, подавались они фрагментами и неточностями, но все сходились в одном: этот монстр мертв. Оставалось неясным, что это был за монстр и где Том его нашел. Некоторые дети заявляли, что видели снимки (зернистые, темные, нечеткие), а один утверждал, что этого монстра потрогала его сестра и на следующее утро проснулась, покрытая сыпью.

Реджи тоже питал к Тому интерес, хотя и не такой, как Джеймс и Вилли. Реджи восхищался всеми подростками, общался с ними при любой возможности и иногда, завидев детей постарше, даже бросал своих друзей. Не один мусорбольный матч был прерван подошедшей группой подростков, которые смолили сигаретами и пили пиво. Реджи тут же совал перчатку под мышку и бежал с ними здороваться.

Для Реджи Монстр был всего лишь поводом поразмышлять о подростках вслух; о том, что они делают, что говорят, банально описать их прически, кожу и одежду. Тем временем другие дети, включая Джеймса и Вилли, старались вернуть разговор в положенное русло.

– Я слышал, это детеныш монстра, – сказал Джеймс.

– Какой у него, по-вашему, тип и вид? – подхватил Вилли.

Когда весна уступила лету, а суматоха школьных кабинетов сменилась тихим простором улиц, Монстр был забыт. Но затем детей стал сбивать грузовик. Планировать укороченные комендантским часом дни приходилось тщательно, а Монстр был чем-то конкретным, можно было составить план, как его увидеть, пойти туда и наконец действительно увидеть.

– Давайте поглядим на Монстра! – проявил инициативу Джеймс. Это было после ночевки в школе и еще нескольких выходок, когда Реджи заскучал и стал терять терпение. Реджи было опасно находиться в таком настроении, и это беспокоило Джеймса. Он считывал его в сердитом изгибе губ, в импульсивности, в том, как он швыряет камни куда не следует. Пробуждалась агрессия, Джеймс это предвидел и предложил посмотреть на Монстра, лишь бы Реджи ничего не натворил. Реджи сразу же уцепился за эту идею, заявил, что завтрашний день подойдет для этого не хуже любого другого, и обернулся к Вилли за поддержкой. Джеймс знал этот трюк. Вилли будет польщен тем, что с ним посоветовались в первую очередь, и согласится на любую авантюру.

– Посмотреть на Монстра, посмотреть на Монстра, – пропел он сам себе, будто это всего лишь слова.

В те дни Вилли было все сложнее и сложнее отпрашиваться из дома из-за постоянных слухов, мол, какой-то грузовик поддал газу у школьного двора или у парка. Но мальчики все же упросили родителей Вилли, пообещав привести его назад к обеду. На следующее утро они отправились в путь и по очереди несли рюкзак с бутербродами, которые кое-как сделали у Джеймса на кухне сами, без помощи Луизы. Реджи съел свой, не успели они отойти и на два квартала от дома, и выплюнул от смеха большую его часть, когда Вилли запустил желудем в белку, потерял равновесие и упал. Вилли встал, отряхнулся своей единственной рукой, смущенно улыбнулся и попросил свой бутерброд. Джеймс встал на колено, чтобы выудить его из рюкзака, и, взглянув наверх, увидел, как Вилли, морщась, трогает свою культю.

Они остановились на улице Бьюкенена, чтобы купить апельсиновой газировки, а выйдя из магазина, прикрыли руками глаза. Лето, как ни странно, стало еще жарче.

Том жил в конце длинной тропинки, которая уходила так далеко, что терялась в траве. Когда перед мальчиками показался старый фермерский домик, у них осталось одно желание: прибавить ходу и освежиться в его тени. Они прислонились к стене под кухонным окном, на ногах остывал пот, а шею щекотала рваная паутина, и лишь тогда они увидели тех, кто стоял у старой конюшни. То были подростки, несколько разрозненных групп. Они сидели на капотах машин, глядели на свое отражение в хроме, притопывали в такт радио, наклонялись погладить взъерошенного фермерского кота, швырялись камнями в силосную башню и уворачивались, когда те отскакивали обратно. За этими группками была еще одна: три курильщика, стоя полукругом плечом к плечу, разглядывали что-то на земле.

Джеймс двинулся сквозь облако мошек и услышал, как друзья последовали за ним.

На их прибытие никак не отреагировали. Полное безразличие, даже большее, чем к котам. Джеймс продолжал идти, следуя по дорожке сигаретных окурков. Из полукруга выступил старшеклассник – коренастый, с черными волосами, напоминающими мох, почти смыкающимися с бровями и покрывающими скулы. Это и был Том. На его подбородке розовели прыщи. Взгляд его теплых, но немного косых глаз скользнул с неба на мальчиков, на землю и снова устремился на мальчиков.

– Доллар, – сказал он, но вместо того, чтобы протянуть руку, сунул оба кулака в карманы.

Джеймс посмотрел на него, повернулся к Реджи, а затем – к Вилли. Что? Доллар? Это еще что значит?

– Ой, да бросьте, – сказал Том, оглянувшись на трех курящих подростков, которые так и стояли, покачиваясь. Вздохнул, пробежал косыми глазами по мальчикам и снова посмотрел под ноги. – Я целый день на халяву его показываю. Как будто мне заняться нечем.

Джеймс чувствовал, что ему сломали мозг. Как нечто столь уникальное, как Монстр, может существовать в одной вселенной с долларами и центами?

– Мы купили апельсиновой газировки, – еле выдавил он.

Том, похоже, считал, что все логично. Он скривился, провел рукой по шее, а затем кивнул, будто этого и ожидал, будто слышал это уже тысячу раз.

– Ну, подходите, смотрите, – сказал он, – но я это не для интереса делаю. Человеку нужно зарабатывать. Давайте в следующий раз вы заплатите вдвое больше? Я прошу немного, сейчас же лето.

Джеймс тогда кое-что понял. Может статься, все в этом мире стоит денег: водить машину, носить красивую одежду, общаться с девушками. Быть может, со взрослением связаны и еще какие-то траты, которых он не учел. Ему захотелось обсудить это с Реджи: тот, вероятно, знал об этих тратах и уже начал вкладываться.

Потом они молча пялились на Монстра. Подростки через какое-то время отошли, но мальчики этого не заметили. Они смотрели, моргали, лупились и пытались понять, что такое они видят. Вилли заговорил первым:

– Откуда он взялся?

Том подволокся поближе, глядя на Монстра с каким-то презрением. Он шумно харкнул и уставился куда-то в сторону поля, где неподвижно стояли несколько тощих лошадей. Затем заговорил – быстро, как по шпаргалке:

– Прошлой зимой умер мой дедушка, а он владел всей этой землей, всей, сколько глаз окинет. В основном разводил лошадей. Когда он умер, нам надо было разобрать его вещи, а на чердаке у него лежали всякие штуки, с ума сойти какие, такие штуки можно показывать за десятку. Оно лежало там, в большом сундуке. Не могу сказать точно, где он это взял, но мой дедушка, он весь мир объездил, чего только не повидал, так что бог знает. Могу предположить, что оно – из Африки. Или из Азии. Впрочем, какая разница?

Со стороны подростков раздался странный гул, и Джеймс обернулся на них – он уж и забыл, что они там есть. Парни обменялись взглядами и, казалось, подавили усмешку, а девушки посмотрели на них с укоризной. Том услышал их, увидел эти взгляды, опустил свои косые глаза, а потом снова уставился на лошадей.

Джеймс повернулся обратно к Монстру.

Одно было ясно. Он умер. Он лежал на этой соломе, втиснутый в разбитую открытую коробку из-под яблок. Джеймс даже проникся к нему некоторой жалостью. Тот ящик был совсем не похож на гроб, которого удостоилось тело Грега Джонсона, и подходил для упокоения даже хуже земли и травы на могилках домашних животных, которые Джеймсу доводилось повидать. Было в этом что-то поспешное и кустарное, и Джеймс постарался убедить себя, что Монстр этого заслужил.

– У него есть крылья, – сказал Вилли.

– Гляньте на зубы, – сказал Реджи.

Том снова вздохнул, взирая на лошадей с некоей смесью тоски и ненависти. Джеймс вполне мог себе представить, как Том вскакивает на какое-нибудь из этих животных и уезжает прочь. Еще он мог себе представить, как Том нападает на этих лошадей с ножом, дубинкой или ружьем. Казалось, Том и сам не мог решить, что ему делать, и стоял там, потея, сжимая в карманах кулаки и как бы отстранившись от незаинтересованных подростков, стоящих в каких-то метрах от него.

– Сюда не приходил парень по имени Мэл Герман? – спросил Реджи. Том кивнул, а мальчики даже не удивились. Беспокойные ноги Германа не могли не привести его к Тому.

Джеймс присел на корточки, наклонился к Монстру и понюхал его.

– Что ты с ним собираешься делать? – спросил он.

– Выставлю, – без колебаний ответил Том. – Как оленью голову, знаешь? Прибью к мореной деревяшке для красоты и повешу на стенку, ну, скажем, в конюшне. А потом сделаю вывеску и поставлю на дороге. Можно еще рекламу дать в монровилльскую газету. Конечно, надо будет убраться в конюшне. Это займет какое-то время. Там так жарко, вентиляции нет. Захотите подзаработать – скажите мне. У меня вилы есть, можете убрать оттуда все сено.

Голос Тома наполнился гордостью, и, хотя говорил он с мальчиками, его слова предназначались подросткам. Затем он пнул пучок сорняков.

– Я должен что-нибудь с этого поиметь. Это же диковинка. Никто из местных стопудово ничего подобного не видел.

Пятнадцать минут они разглядывали диковинку и указывали на ее различные атрибуты. Том откочевал к конюшне, где его щиколотки нюхали шесть-семь облезлых котов. Вилли отошел и сел в одиночестве в тени силосной башни. Реджи пристал к подросткам и заговорил с ними намеренно басовитым голосом. Один Джеймс остался сидеть над Монстром. Колени его тряслись, лоб морщился, спина болела. Он попытался представить его живым: хрупкие кости обтянуты мышцами и покрыты мехом, или чешуей, или перьями, или всем сразу – но, как ни старался, не смог. Казалось, что Монстр был мертвым всегда, что его таким и родили прямо в коробку из-под яблок, бесцеремонно упаковали в сундук и оставили на сто лет чахнуть на чердаке. Жизни в нем не было.

Когда настало время уходить, Джеймсу пришлось позвать Реджи пять-шесть раз, чтобы тот, закатив глаза, наконец попрощался с подростками. Он задел Джеймса плечом, когда они вместе ступили на тропинку.

Джеймс почувствовал, что должен что-нибудь сказать.

– Даже не знаю, у кого бывают такие зубы, – произнес он.

– И крылья, – добавил Вилли.

– Вы не поверите, – сказал Реджи. В голосе искрило электричество, как у подростков постарше. – Знаете, что они планируют сделать? Те, с кем я сидел? Вы ни за что не угадаете.

Джеймс не посмотрел на него и не ответил. И молился о том, чтобы Вилли тоже промолчал.

– Что? – спросил Вилли.

Реджи облизал губы, и они тут же заблестели от слюны.

– Они решили его украсть.

Джеймс продолжал молиться, чтобы Вилли промолчал.

– Правда? – спросил Вилли.

– Да, – кивнул Реджи. – Но угадай, кто их опередит.

Ветви и лески

Назавтра мальчики решили построить подъемник, чтобы Вилли мог подниматься в домик на дереве, но их отвлекла собака, которая носилась вокруг деревьев за домом. Она смотрела за ними своими черными глазами, рыла землю, делала вид, что сейчас подойдет, а потом убегала обратно в тень.

Вилли исчез в глубинах дома, вернулся с биноклем и доложил мальчикам, что собака толстая. Реджи отнял у него сей прибор и приложил к глазам.

– Одной рукой с этим не справиться, – бормотал он, разыскивая собаку; нашел и покрутил какие-то кольца на бинокле. – Она беременна.

Они вернулись к работе. Из инструментов у них были молоток, набор гвоздей, кусок веревки и красный металлический шкив, который Реджи чудесным образом выудил из мусорного бака буквально за углом. Обычно Реджи не копался в чужом мусоре – он, как и большинство мальчиков, предпочитал величественное уединение свалки, – но по какой-то причине у него руки зачесались открыть тот бак, и, когда он показал эту ржавую железку, Джеймс тотчас же понял, что с ней делать.

– Там ветка прямо над крышей, – сказал Джеймс. – Тебе ее не видно, но я знаю, что она там.

И вот они с Реджи взобрались по ступенькам, а потом вскарабкались на стену домика на дереве, упиваясь своими альпинистскими навыками и бросая друг другу вызов каждым дерзким рывком и скачком. Реджи забрался на крышу домика первым, а когда секунду спустя туда залез Джеймс, они ухмыльнулись друг другу, тяжело дыша и стряхивая с локтей и коленей кусочки коры. Реджи похвалил Джеймса за выдающуюся работу ногами, а Джеймс уверил Реджи, что понятия не имеет, как тот залетел на крышу так быстро.

– Сам не знаю, – сказал Реджи, и оба рассмеялись.

Несколько минут они оглядывали округу и примечали каждый потенциально смертоносный грузовик. Затем вспомнили, зачем лезли, легли на живот, проползли по крыше и высунули подбородки за край. Вилли был в самом низу и кружился в траве. Реджи несколько раз плюнул вниз, поначалу стараясь не попасть в Вилли, но подбираясь ближе и ближе. После того как два прямых попадания остались незамеченными, Реджи крикнул:

– Эй, дебил!

Вилли замер и покачнулся, утратив равновесие. Его единственная рука хватанула воздух. Он посмотрел вверх на друзей и улыбнулся. Затем запустил руку в траву и поднял шкив.

– Вы забыли шкив, – сказал он.

Обратный путь был проще: они спрыгнули в прямоугольный вырез в крыше домика, сбежали по ступенькам и соскочили, когда до земли оставалось еще метра два. Вскоре они заполняли карманы гвоздями и придумывали, как им прикрепить к себе молоток, шкив и веревку.

– Собака вернулась, – сказал Вилли.

Теперь животное было ближе, на том краю двора, топталось на месте и нюхало траву, но не спускало глаз с мальчиков. Собака была косматой, черно-белой, ее пушистый хвост подметал землю. К лапам пристала грязь, а живот распух. С него свисали шесть блестящих красных сосков.

– Собачка, наверное, хочет пить, – сказал Вилли. – Иди сюда, собачка.

– Забей на нее, – сказал Реджи.

– Собачка, собачка. – Вилли протянул руку и зачмокал губами.

– Оставь ты эту дуру! – крикнул Реджи. Вилли и Джеймс посмотрели на него с удивлением. Реджи опустил взгляд, нашел гвозди и сунул в карман. – Эта собака скоро родит, а щенки тебе тут не нужны, ты уж поверь.

– Щеночки милые, – улыбнулся Вилли.

– Мама выросла в деревне и говорит, что иногда телята застревают при родах и у тебя остается всего два варианта. – Реджи взвесил в руке молоток. – Разорвать теленка и вытащить по частям, либо разрезать маму-корову пополам и спасти теленка. Одно из двух.

Реджи отклонился назад, его рука рассекла воздух, о дерево рядом с собакой ударился гвоздь. Собака вздрогнула и принюхалась, но не убежала. Реджи бросил еще один. Тот отскочил от собачьей спины. Собака дернула задними лапами и резко развернулась, оглядываясь вокруг и прижав уши.

– Что ты делаешь? – закричал Вилли. – Завязывай, это жестоко!

Реджи бросил еще один гвоздь, но тот не долетел и упал в траву.

– Ты пожалеешь, если эти щенки родятся тут, – сказал Реджи, не глядя на Вилли и прицеливаясь.

– Эй! – Вилли двинулся в сторону Реджи. Очередной гвоздь пролетел по воздуху и стукнулся о забор.

– Если она родит щенков здесь, они не уйдут, никогда, – сказал Реджи и замахнулся, но перед ним уже стоял Вилли. Его лицо было красным, а губы налились металлом, как брекеты, которыми были окованы зубы.

– Завязывай, – сказал Вилли.

– Я тебе добро делаю, – сказал Реджи.

– Я знаю, – сказал Вилли.

– Не с домиком на дереве, дуралей, – сказал Реджи, обходя Вилли и перекладывая гвоздь в правую руку.

Вилли развернулся и побежал к собаке, выкрикивая: «Уходи, девочка! Уходи! Уходи!» Животное отпрянуло, сквозь мех показались напряженные мышцы. Реджи бросил еще один гвоздь. Он чуть не попал в голову Вилли, и Джеймс охнул: он явственно представил, как гвоздь втыкается Вилли в глаз, продолжая серию его злоключений.

Но Джеймс только и сказал, что «Эй!», и это прозвучало возмутительно слабо. Почему он не ринулся на помощь Вилли? Почему стоял столбом? По какой-то причине он только и думал, что о родителях.

Собака пригнулась и ушмыгнула прочь, шурша животом о траву. Вилли перестал за ней гнаться, Реджи тоже остановился. Наступило долгое молчание, наполненное стрекотом птиц, насекомых, гулом машин, спринклеров и газонокосилок. Наконец Реджи поднял шкив, прицепил его на ремень, прошел мимо Джеймса, задев его плечом, и полез на дерево.

– У меня есть план, как выкрасть Монстра, – сказал Реджи по пути вверх, – пока на него не наложили лапы старшаки или Мэл Герман. Я бы рассказал, если бы вы заткнулись хоть на секунду.

Ему никто не ответил, и предложение повисло в воздухе. Реджи с характерным стуком забил гвоздь.

Но было поздно. Задор покинул их вместе с беременной собакой, которая хотела пить. Теперь это была работа, не более, а значит, идея была обречена.

Не от недостатка усилий. И Джеймс, и Реджи поднимались на дерево десятки раз. По очереди они попытались приладить шкив к первой ветке, сдались. Попробовали к другим веткам, повыше, потолще. Когда шкив наконец-то прикрепился, их подвела веревка, которая раз за разом соскальзывала со шкива. Через какое-то время на крыльцо вышел мистер Ван Аллен, которого, видимо, привлекла тишина, и встал, облокотившись на перила, в небрежно завязанном на пояснице халате.

Перед ним нельзя было ударить в грязь лицом, но они ударили. Шкив трясся, веревка скользила, и это напомнило Джеймсу похороны Грега Джонсона: те шкивы работали так же плохо. Мальчики прикрепили балку, на которой должен был сидеть Вилли, но когда он попытался на нее сесть, то смог разве что зафиксировать себя в сидячем положении с помощью мышц ног, делая вид, что балка под ним не болтается без опоры и толку. Руки друзей гуляли по нему, как по бульвару: выправляли ему спину, опускали задницу, обвивали его руку вокруг веревки, перекладывали ее, перекладывали снова и обжигали, когда двигали слишком быстро. Вилли было стыдно и за себя, и за друзей, и чем больше они трогали друг друга, тем причастнее становились к этому экстравагантному, монументальному фиаско.

Мистер Ван Аллен молча наблюдал, как его сын теряет равновесие и хлопается на землю. Веревка упала и свернулась калачиком у него на коленях. Друзья упали рядом с ним с разодранными локтями, позеленевшими коленками и взглядом, в котором выражалось: «Есть хоть что-то, в чем мы не виноваты?!»

Назад: Настоящее

Дальше: А тропинку ищи сам, лузер