Мы пялимся на дверь, слышим, как миссис Ф. что-то говорит внучкам, и вскоре всей честной компашкой они убираются с крыльца. А мы стоим, сами себе напоминаем роботов, отключенных от какой-то общей сети. Типа, а как теперь быть? Рычаг – в положение один, поршень – в положение два. А что дальше-то? А поди пойми. Никто не знает. Что же ждет миссис Ф. и ее внучек в эту ночь? Наверное, пойдут себе дальше. Еще наведаются туда, где конфеты подают в золотой фольге с надписями на французском. Конфеты в обсыпке из соли.

Робби поникает. Иначе и не скажешь. Его шея становится как резиновая. Дряблые щеки и губы натурально сползают с лица. Даже грудь обвисает под рубашкой на пуговицах. Ко всему прочему – его пальцы разжимаются, и бельевой мешок падает на пол, хрустя и потрескивая, будто полный дохлых жуков.

Помните казус Даг с выключателем? Ну так это фигня. Никогда не видел, чтобы ее так проняло. Глаза у нее становятся как стеклянные шарики, лицо пунцовеет, прекрасные черты болезненно заостряются. У бедняжки натурально отвисает челюсть. Слюна пузырится у нее во рту, как слишком горячий суп, и она кричит, и все, чего я хочу, – упасть на пол и прикрыть телом Лили, потому что более громкого и ужасного ора мне пока еще слышать не доводилось:

– Да они же с тобой как с говном обходились, Робби! Ты десять лет ползал на брюхе ради кучки никчемных змей – да им же плевать на все и вся, кроме их идеальных домов и идеальных детей! Что бы ты им ни устроил – это же все пшик, если учесть, сколько боли причинили тебе! Они должны заплатить за это все, Робби. Они должны!..

Робби держит голову так, будто слова Даг – этакая совокупная «кричалка» каждого полузащитника, с кем он когда-либо играл в футбол. Эти слова его бомбардируют. Сотрясают. Слюна, брызжущая с губ Даг, похожа на кровь.

– …должны заплатить, и именно сегодня! Ты же это спланировал! Мы это спланировали! В твоем дурацком альбоме для вырезок уже миллион лет не было ничего достойного, но сегодня-то… сегодня все должно стать иначе! В наших дурацких альбомах для вырезок хоть сегодня должно появиться что-то стоящее! Нельзя сейчас распускать нюни, Робби! Я этого не допущу!

Робби дает ей пощечину. Я никогда не видел, чтобы какая-либо часть тела этого жиробаса двигалась так быстро. Его рука стала вся из себя как какой-то зверек, отдельный организм, вроде хорька Кайла Кетчама в шарфе. От удара голова Даг немножко запрокидывается, и ее пунцовая щека натурально после этого багровеет. Отпечаток получается славный: проступают пальцы Робби и даже линии на ладони, смахивающие на извилистые дороги, тянущиеся по «Сосновому утесу Гленн». Звук пощечины отдается эхом, как будто все мы стоим в величественном каньоне, только никто не чувствует вдохновения по этому поводу. Не думаю, что кто-то из нас чувствует что-либо, помимо очень стылого оцепенения.

За всю свою жизнь я ни разу не видел, чтобы мужчина выглядел таким грустным. Такое ощущение, что он вообще уже не живой, а самый настоящий мертвец, силящийся найти дорогу обратно в могилу. Его ботинки, шаркая, расчищают дорогу через копившийся тут всю взрослую жизнь Робби мусор. Он кое-как добирается до спальни – ужасно много времени на это требуется, целая, мать ее, вечность. Последнее, что он делает перед тем, как скрыться с глаз долой, – подхватывает бутылку «Бешеного пса». Никаких последних слов, ничего. Он закрывает дверь и уходит. Скрипнули пружины на кровати – и тишина.

Даг держится за фиолетовую щеку. Ее крылышки ходят ходуном, и они такие драгоценные и нежные, что я даже боюсь, как бы они не порвались. Она трогает ногой пакет с конфетами, как будто это собака: ну, типа, проверяет, спит ли, издохла, или что там еще могло произойти. Зря, конечно, она начала это: как принялась пинать этот мешок несчастный, так и не остановилась. Бедные конфеты разлетелись по сторонам. Как потроха, да – уж это сравнение набило оскомину, а все равно лучше не скажешь. У Даг, конечно, сегодня эмоции за край выливались. Ей тоже было тяжело. Но то, что с ней творится сейчас, – это вот что-то новенькое. Слава богу, в какой-то момент ей надоедает бесчинство – и она начинает расхаживать по какой-то зацикленной траектории, типа цифры восемь. Ее блестящая туфелька задевает пакет из «Макдоналдса», и тот резво взлетает, что твой воздушный шарик.

Дивные части мушиного костюма громко хрустят, стоит Даг склониться к полу. Там, где лежал пакет, она находит мой метательный диск в виде дракона с лезвиями-косами. Даг внимательно изучает эту красопетку из нержавеющей стали. Никто, кроме меня, никогда не держал в руках сюрикен. Стоит признать: Даг эту штуку вертит в руке так, словно тайком брала уроки ниндзюцу, а не пиликала на фортепиано и флейте. Большая разница – в том, что ее родители не подобрали для нее этот особый навык. Даг избрала его сама.

Она счищает засохшую кровь Гвендолин с дракона, как будто размышляет об истинном значении этого трагического жертвоприношения. А я тем часом ругаю себя за то, что не отскреб кровь сам. Не смыл ее, пока Робби намывался. Да мог бы и вовсе утопить эту смертоносную штуку в унитазе: не на пол же вот так вот просто бросать. Будь я умнее – и тогда, если б Даг позарез потребовалась штука острая и смертоносная, пришлось бы ей шариться тут в поисках ножа марки Ginsu.

Даг обращает к нам с Лили-путкой взгляд, и он буквально слепит меня. Я жалею, что у меня больше нет маски Барака Обамы, чтобы прикрыться. Глаза мухи с красными блестками – ярче самого ада. Человеческие глаза Даг тоже блестят. Как будто она волчица. Как будто она – океан. Как будто она – огонь. Ни один неудачник, ни один плакса с поведенческими проблемами вроде меня права не имеет вставать на пути этого дикого яркого света.

Она берет дракона в правую руку, а левую протягивает мне. Я потею. Уже почти ноябрь, верно? И дом Робби давным-давно отключили от снабжения. Но я все равно потею. И допускаю глупую ошибку – уже второй раз за короткое время. Даг тянется не ко мне, а к Лили. Какая-то часть меня испытывает такое облегчение, что, кажется, я вот-вот заплачу. В любом случае я сопляк, только и делаю, что нюни на кулак мотаю. А другая половина меня печалится, потому что младшая сестра – это моя сестра, и если уж дошло до этого, то, наверное, я не смог стать нормальным братом.

Лили-путка взволнована, как щенок. Не могу соврать и сказать, что это не так. Она берет Даг за руку, и обе выглядят счастливыми. Я не могу их винить. Какое-то время мы с мамой были у Лили-путки, но мы не делали ей скидок. У Даг тоже когда-то была сестра, но той сестры давно уже нет. Настала очередь мухе и липучке повстречаться. На секунду новая пара сестер смотрит на меня – и ошибки тут быть не может, даже дурак вроде меня должен смекнуть. Это – предложение присоединиться к их новой семье, хотя они знают: я к ней не принадлежу. Несмотря ни на что, это все-таки приятное предложение. Все, что нужно сделать, – подтянуть задницу поближе, собрать мозги в кучку и стать старым добрым Джоди, то есть – привычным собой. Конечно, Лили могла бы сначала взять Даг за руку, но теперь Даг – насекомое, у нее много добавочных рук. Хватайся за любую, если осмелишься.

Я пока не осмелился, потому и стою, не двигаюсь.

Даг и Лили грациозно пересекают комнату. Обе ступают так мягко, что под ногами ничего не хрустит. Они как будто летят, не идут. Летят, как настоящие мухи. Это чертовски красиво, но мне хочется крикнуть им: а ну стойте! Лили-путке нравится стоять на голове, верно? Как насчет того, чтобы я приказал ей провернуть этот трюк прямо здесь и сейчас? Прекрати летать, переверни всю ситуацию с ног на голову. Но что бы я сейчас ни сказал, это ничего не изменит, по крайней мере – для Робби. Он пообещал Даг грандиозное мероприятие в эту ночь – и так или иначе он его устроит.

Даг тихонечко отворяет дверь в комнату Робби и заглядывает внутрь, вся из себя улыбающаяся и озорная. Хотя я-то знаю, какая она, эта Даг. Никогда еще она не выглядела такой разгневанной – и дело тут даже не в пощечине. С Лили-путкой под руку она заходит внутрь, под аккомпанемент торжественной тишины. Единственная ошибка, допущенная летящей парой, – метательный диск в форме дракона царапает дверь Робби. Робби, однако, не вскрикивает, не всхрипывает, не шмыгает носом, ничего такого. Я думаю, он спит, или пьян, или ему просто все равно, что будет дальше.

Дверь мягко закрывается. Я один. Ну разве же так проводят Хэллоуин? Не могу я просто стоять здесь, глядя на длинную царапину на двери, и слушать девчачий шепоток о том, что нужно избавиться от клещей, покуда они тебя не высосали насухо. К счастью для меня, есть о чем подумать. Маленькие дети. Куча детей. Они уже у двери. Черт возьми, они прямо-таки выпрашивают себе угощения.

Темень такая, что даже звуки, похоже, глушит. Атмосфера снаружи уже очень напряженная, и детишки, целая орава, просящая конфет, – это точка высшего натяжения. В дверь звонят сперва один раз, затем еще и еще, потому что звонить в дверь чертовски весело, это все знают. Шум все громче и громче, но меня это не беспокоит. Забавно, если вдуматься. Какая-то сумасшедшая акулья неделя может пролететь всего за один день, а? Тут даже робокоп бы призадумался… Ну вот, взгляните на меня сейчас. Я – один. Я – главный. Я – взрослый. Да как же оно так вышло, мать его?..

Даг хорошенько оттопталась на мешке, но он все равно тяжелый. Намного легче, чем Гвендолин, и я отлично справился с ней, не так ли? Не спрашивайте меня почему, но, поднимая мешок с пола, я вспоминаю Кайла Кетчама, номер шестьдесят девять. Этот паскуда сказал Робби, что, после того как тот отделал тренера С., вся его жизнь пошла наперекосяк. Да только это фигня, это пустой прогон. Для убийцы существует множество вариантов. Всего-то и нужно, что немного развить визуальное воображение.

Взять, к примеру, меня. Я мог бы сбежать через заднюю дверь из дома, продраться через весь тамошний мусор, выбросить пакет с конфетами в лесу, вычистить кровь из-под ногтей и сделать вид, что ничего вообще не случилось. Это один из вариантов. Второй вариант – я усаживаюсь тут поудобнее и сам лакомлюсь этими опасными конфетами. Я, мать вашу, голоден. Целый день ничего не ел. Ни супермолока, ни хавчика из «Макдоналдса», ни даже этих дурацких яблок. Что, если я буду выбирать осторожно? Что, если я пощупаю конфеты на предмет острых «начинок» и разнюхаю химикаты? Я же парень крепкий. Может, мой организм сильнее отравы. Может, я для того и создан, чтобы перерабатывать яды в питательные вещества. Не исключено, что лезвия бритвы гладенько пройдут по моим кишкам и я высру их, как какой-нибудь игральный автомат в Вегасе высирает монетки.

А есть ли третий вариант? Ну да. Третий вариант – я веду себя как взрослый человек. Третий вариант – я иду открывать дверь, говорю детям: «Счастливого Хэллоуина», а потом смотрю, из какой фигни сделан, когда на меня начинает сыпаться всякая дрянь. Грубый мусор вроде полицейского, забирающего Лили и передающего ее на воспитание какому-нибудь хладнокровному приемному родителю. Непростой выбор… так что давайте будем честными. Приемные родители в этом городе – жулики. Я узнал это благодаря Д’Андрэ. Если город не может позаботиться об одной милой тихой маленькой девочке, разве это не значит, что город заслуживает дурного исхода?

Из всех дней, когда Робби мог бы отомстить за свою сгубленную жизнь, он выбрал Хэллоуин. Я ведь ни разу не задумывался об этом до сих пор, но Робби сделал правильный выбор. Рождество, День благодарения и Четвертое июля посвящены семье, а у Робби, кроме нас, никого из родных не осталось. А вот Хэллоуин… Хэллоуин – больше, чем семейный праздник. Он затрагивает всю округу. Выходишь на улицу, стучишься в двери, куда обычно не стучишься, и доверяешь соседям своих крошечных беззащитных детей. Теперь понимаю, как это вдохновляет. Но только не в районе, где экскаваторы вот-вот прямо по тебе проедутся. Где никто никогда не оправдывал доверия.

Вот оно, мое истинное Возвращение Короля. Вот она, Гора Судьбы, прямо передо мной. И вот он – мой бедный мальчишка Фродо. Я прочувствовал его положение даже слишком хорошо. Ведь это ужасно трудно: единственную силу, когда-либо у тебя бывшую, взять и бросить в лаву, даже если эта сила – какая-то дьявольская штука.

Я открываю дверь. Я делаю это, потому что сегодня Хэллоуин; то есть двери открывать положено. Розовая конъюнктивитная пелена у меня на глазах мешает разобрать, сколько там детей: двое или две сотни. Все, что различимо, – их блестящие кошачьи глаза и лица белые, точно сахар. Все они выряжены в простецких призраков. По их мнению, я – новый Робби, Робби-2. Но так ли это? Во мне что, тоже течет кровь ирландского короля или Роберта Ли? Я не могу трезво рассудить. Я не уверен, что когда-то снова смогу трезво судить о чем бы то ни было.

А потом происходит чудо, весть от призрачного прошлого Лили: у Робби бьют часы. Все в порядке. Ничего странного. Бьют одни часы, за ними – еще одни, и довольно скоро весь дом начинает отсчитывать время, динь-дон и бин-бон. Вы слышали, что я сказал раньше. Все эти часы показывают разное время. Так какая разница, раздаю я конфеты или нет? Уже никакой, понимаете? Да, сегодня никого не прикончат ни яды, ни лезвия. Просто, блин, послушайте. Прислушайтесь к тиканью часов. Все эти ужасные вещи либо происходили в далеком прошлом, либо произойдут в далеком будущем.

Но в следующее мгновение я начинаю двигаться. Я знаю, что эти часы – знак, но плохой или хороший – хрен разберешь. Пара детей-призраков хочет схватить пакет с конфетами, но я слишком хитрый и очень быстрый, я скачу мимо тыквенных внутренностей и спускаюсь по ступенькам. Я огибаю угол дома и останавливаюсь под окном спальни Робби, тяжело дыша, потому что мои легкие разрываются, как будто я только что пробежал в спортзале милю, а не жалкие двадцать футов. Может быть, это все оттого, что я знаю, что мне нужно сделать. Мне нужно закопать эти конфеты. Как Робби похоронил своих тарантулов. Как все хоронят что-то, за что им стыдно.

И тут прямо перед собой я вижу мужчину, который застыл как вкопанный. Он стягивает с головы самую страшную маску из всех, мною виданных, только это не маска – это лицо из реальной жизни. Но рожу будто Робби хорошенько измельчил в блендере для приготовления супермолока. Нос словно вспороли и превратили в наглядную анатомическую модель. Один глаз безумно обращен к луне. Кожа покрыта красно-коричневыми червями – но на самом деле это не черви, а опухшие борозды от безжалостных шрамов. Я точно знаю, кого вижу перед собой. Это Бесформо, номер один среди уродливых страшных бродяг. В конце концов экскаваторы пригнали его задницу прямо к порогу Робби.

Бесформо разевает рот, будто собирается издать жуткий рев. Половина его зубов отсутствует – только и остались, что глубокие мерзкие дыры в деснах. Слюни текут рекой, такой густой, что ворот его свитера чернеет. Я далеко не сразу разбираю надпись на свитере.

РЫЦАРИ, вот что там значится.

Да, вы уж поверьте. Вообще, фигню типа РЫЦАРИ часто пишут на разной одежке. Но этот уродец… это не может быть совпадением. Может, сейчас на него страшно смотреть – но в те времена, когда свитер на нем был не затаскан вусмерть, у уродца, должно быть, были имя, как у всех остальных, и работа… и у меня такое чувство, что работал он тренером.

Этот тип – вовсе не урод от рождения. Он изуродован, а это совсем другое дело. Я осторожничал, старался не подходить к Бесформо слишком уж близко – но до сих пор не понимаю, как раньше не допер, не сложил два и два. Кайл Кетчам сказал: после того как Робби отделал тренера, тренер лишился всего. Ну и да, вот, передо мной – все, что от тренера осталось. Существо, что живет под мостом, натуральный монстр, в десять раз костлявее Дика Трикла – ибо кто захочет подобраться к монстру настолько близко, чтобы угостить его, скажем, сэндвичем? Уж точно не я.

Я стою перед ним – и, кажется, сейчас заору от страха.

Тренер С. тычет пальцем себе в слюнявый рот.

Он говорит: «Йе-е-а-а-а», но я то-точно знаю, что он имеет в виду.

«Еда». Он выпрашивает ее уже десять лет.

Из окна у меня над головой раздается «брямс». На пол брызжет «Бешеный пес» – ну или что-то на него похожее. Зловеще звучит, и мне не нравится, как этот звук заполняет уши. Наверное, мне повезло: многое заглушается тиканьем часов, смехом призраков и звонками в дверь, а экскаваторы все еще едут, все еще не доехали. Весь этот шумный бардак вздымает вокруг меня леденящую волну – и благодаря ей зуд, мучивший меня всю жизнь, стихает. В конце концов, часы – это хорошее предзнаменование. Без сомнения.

Тренер С. указывает на мешок с конфетами. Я плачу, но, может статься, и улыбаюсь, так как чувствую, как слезы стекают по зубам. Многие скажут: у Хэллоуина сладкий вкус. А я вот поспорю: соленый. Тренер С. лезет в пакет. Я ему не мешаю. У тренера С. и Робби есть, как говорится, незавершенные дела на этом свете. Но Робби сейчас не здесь. И не кажется мне, что он выйдет. Так что я побуду за него. Только для тренера С. – и всего один разочек.

Он даже не разворачивает шоколадку до конца. Он жует ее, не снимая обертки. Его слюни коричневеют. Он показывает на свой чавкающий рот, и я, кажется, ухмыляюсь и протягиваю ему клубничное желе. Вот уже и розовые слюнки потекли. Еще много всяких цветов и оттенков впереди. Может, я и плачу, но сейчас-то я точно смеюсь. Осознавая, что звучу так, будто все эти призраки-детишки за моей спиной вдруг взвыли в унисон в холодной ночи. Я звучу как бой тысячи часов.

Вот видите? Вот вам и доказательство того, что все это произойдет лишь в далеком будущем. Дети умрут от старости задолго до того, как окончат свой труд экскаваторы. Но этой ночью призраки вернутся, чтобы нанести визит. Наскоро сплетя хоровод вокруг меня и тренера С. – и вокруг Робби, Даг и Лили, чьи лица мелькают в окне, – они закружатся, да так, что ног их будет не видать. Развеваются призрачные простыни, тянутся к нам призрачные ручонки, а их бесплотные глотки голосят – им будто больно, но в то же время приятно.

Им не нужны конфеты. Им нас подавай. Их семейство – оно же неизмеримо больше нашего, больше всех семей, что у нас когда-либо были. И в их кругу для нас всегда найдется местечко.

Конечно я присоединюсь.

Мне не страшно, ни капельки.

Это ведь будущее. И в будущем я не жалкий кусок говна; там я – мужчина.

Просто поверьте: это наилучший вариант для всех нас. Мы преодолеем все это дерьмо. Непременно. У нас нет выбора.

Просто, вашу мать, поверьте.