Дверной звонок очень громко звенит прямо подо мной, и я отскакиваю от двери, как будто она наэлектризована. Мы с Лили-путкой звонили в него сотню раз за этот день, и, клянусь вам, эта хреновина еще ни разу так одурело не визжала. Я держался как ссыкливый идиот, все высматривал Робби – будто он рейнджер, посланный спасти меня, неумеху. Наш жиробас покинул ванную во всеоружии: волосы прилизаны, рубаха заправлена, вид донельзя деловой, если, конечно, не обращать внимания на налипшие кое-где на рожу клочки туалетной бумаги. Робби смотрит на Даг и Лили, Даг и Лили – на меня, а я – на Робби, замыкая круг, и я знаю, что за мысль единовременно проносится у нас в головах: да ну на хрен, мы не готовы.

И наступает тишина, напряженная такая, зараза.

Снова звонок орет дурниной. Будто сирена воздушной тревоги: приближается торнадо, ныкайтесь. Третий звонок – поздновато спохватились, торнадо несется по Желтой улице и разматывает нас в фарш. Паника в нашем стане тотальна, и Робби хватается за свое торчащее пузо, будто снова вот-вот обосрется. Но нет, не в этот раз, он тут самый взрослый, и он-то знает, кому следует выйти на шаг вперед, выпятить яйца, напыжиться-надуться.

Робби шумно выдыхает и потуже затягивает галстук, как будто ему нужно выступить с важной презентацией на Уолл-стрит, и действует быстро, не успев подумать дважды. Он выпячивает живот, хватает пакет с убойными конфетами и пробегает мимо с такой скоростью, что я ударяю его локтем по голове и мне даже становится больно. Вблизи Робби не выглядит таким уж денди. Кожа у него «плывет», как воск, в ушах остался крем для бритья, рубашку разукрасили пятна пота. Когда Робби в первый раз берется за ручку, его рука соскальзывает, потому что вспотела. Ему приходится успокоиться, прежде чем он ухватится за нее как следует.

Двое крошечных девчушек в костюмчиках. Неудивительно, правда? Так почему же у меня так сильно бьется сердце? Наряды не такие изобретательные, как у Даг, зато легко понять, что за образ. Одна – крольчиха, у нее кроличьи уши. А другая – енотиха, под глазами черные кружки. Две белые девчонки, блондинки, костюмчики – явно не дешевый ширпотреб, и это само по себе – нехилый повод задуматься, потому что они ж явно не с Желтой улицы. Потом я смотрю на взрослую тетку при них. А, эту суку я знаю. Милую пожилую суку в круглых очках и с каштановыми с проседью волосами, нынче почти совсем уже седыми. Эта сука – это же наша миссис Фуллертон собственной персоной.

Лыбясь, миссис Фуллертон демонстрирует коричневые, как часто бывает у стариков, зубы. Она легонько похлопывает Крольчиху и Енотиху по плечам, и они выводят в унисон:

– Сладость или гадость!

Голосочки невеселые: их явно вгоняет в мандраж наш титан Робби, он на их фоне – как псих с бензопилой. Да и райончик вдобавок – так себе: повсюду битое стекло и презики валяются, пакетик с дурью найти легче, чем монетку, еще и крысы шуршат во мраке. Крольчихе и Енотихе тут не место. И они смекают, что к чему: не тупые ведь.

Миссис Ф. вся из себя такая веселушка. Все как всегда. Такой смех и юного убийцу заставит задуматься, не перепадет ли ему тут кусок дармового пирога с клубникой. Я чертовски рад видеть высохшую старую нахалку, прежде чем осознаю насущные обстоятельства.

Крольчиха и Енотиха протягивают нам свои пластиковые корзиночки в форме тыкв, ожидая подачки. Робби стоит столбом, сжимая в руке пакет, до отказа набитый отравленными конфетами. Миссис Ф. странно смотрит на него – и все такие неподвижные-неподвижные.

Пожилая леди кладет руку на грудь, осознавая, что поступилась хорошими манерами. Она говорит:

– Робби, дорогой, это мои внучки.

Ее палец с крупным золотым кольцом постукивает сперва Енотихе, потом Крольчихе по макушке. Она называет их по именам. Милые имена для милых маленьких белых девочек. Но они не укладываются у меня в голове, потому что я потрясен. Внучки? У миссис Ф.? Как так вышло?

– Ну разве они не прелесть? – умиляется старуха, а Робби так и торчит там, где торчал, и она добавляет: – Они – свет моей жизни, эта парочка маленьких непосед. – Робби продолжает торчать, и тогда она произносит: – Давненько у меня не было маленьких деток неподалеку…

А Робби торчит столбом.

Крольчиха и Енотиха опускают тыквы-корзиночки. Они сбиты с толку. Да и миссис Ф. – тоже, но она хорошо это скрывает, ибо умеет гладко стелить. И она говорит:

– Дорогой, это деточки Роя. Жаль, но в последнее время мы редко видимся – очень уж редко, до боли в моем старом сердце! Помнишь, я говорила, что Рой с семьей переехал в Вирджинию? Кажется, только вчера это было, но четыре года уж прошло… Конечно, я его ни в чем не виню: прекрасное предложение по работе, такое не каждый день дается… Да и детям так лучше. Безопасный район, неподалеку престижная школа… Но я солгу, если скажу, что без них мне не одиноко.

Губы Робби шевелятся. Совсем чуть-чуть. Если бы мы заключали пари, я бы поставил на то, что он пытается сказать: «Да, мэм», как он всегда говорит в адрес миссис Ф., да только сейчас толстяк и пикнуть не может.

– Рой и его жена, – продолжает старуха, – сегодня вечером приглашены на званый ужин к старым друзьям. Собирались пропустить его и провести время с детишечками, – поохотиться на сладости! – но я сказала: нет-нет, что вы, вы ступайте, повеселитесь в кругу друзей. А бабушка соберет конфетки – у меня хоть и коленки больные, а все ж не так это и трудно… Конечно же, я не против. Это же такой веселый праздник: все в масочках, все веселятся, и дети, и взрослые… Ох, что-то понесло меня, понесло…

Капля пота замирает на самом кончике носа Робби, и я осознаю, что и сам потею, сильно потею, будто через кожу у меня вытекает все то дурное, что я натворил. Черт возьми. Как я мог сделать столько плохого за один день? Я воровал, лгал, сквернословил, проявлял неуважение к старшим, убил собаку и вытворял черт знает что с опасными химикатами. Гадость отделилась от меня и завоняла: так уж эволюция распорядилась. Запах крепчает, и надо уже все-таки двигаться дальше побыстрее, а то начнется сущий вонючий кошмар.

– Когда мы разговаривали по телефону ранее, – говорит миссис Ф., – я тебя прямо-таки не узнала. Ты был со мной так резок. Я пожилая женщина, у меня мало дел, поэтому я думала об этом весь день. И я пришла к выводу, что твой голос уже давно не звучал счастливо. И с каждым днем будто хуже и хуже… Может, мне кажется? Ох, знаю, это все – не мое дело. Знаю, я назойливой бываю. Поверь, Рой мне часто говорит… Может, я просто слишком долго в тебе души не чаяла. Ты, конечно, не ребенок и можешь сам о себе позаботиться. Ну, если вдруг покажется, что я переступаю границы дозволенного, не стесняйся меня пожурить. Давай, говори. Мне такое слушать не впервой, ты уж поверь…

Эта дама. Вот эта пожилая белая дама. Ходит по Желтой улице в темные часы, будто так и надо. Говорит с Робби так, будто он не толстый и не обсыпан прыщами. Будто от него не несет потом. Будто он не урод, которому весь город смерти желает. Может, у нее зрение так село, что даже эти круглые очки уже не спасают? Может, за нее Альцгеймер потихоньку берется? Фиг его знает. Но следующее, что делает эта сумасшедшая старая стерва, – кладет костлявую старушечью руку на бицепс Робби.

Зачем ей понадобилось прикасаться к нему и унижать его? Сколько раз Робби дулся над штангой, силясь чутка подкачаться? Он не смог. Никогда не сможет, мать его. Робби навсегда останется толстым тупицей Робби. Все мы навсегда останемся собой. Ни одна пожилая леди, какой бы дружелюбной ни была, не в силах перекроить печальный факт. Миссис Ф., однако, не сдается и старается. Черт меня подери, если она не лезет из кожи вон.

– Все тебя ругают за то, что ты сделал с тем тренером. Знаешь, тогда они обошлись с тобой несправедливо – и сейчас ведут себя не лучше. В глубине души я верю: у тебя были на тот поступок веские причины. Мне даже знать не нужно, что за причины. Ты не жестокий человек, Робби. Просто очень остро все чувствуешь.

Миссис Ф. проводит рукой по шее Робби, выступающей над воротничком. Миссис Ф. знай себе моргает и моргает, и глаза у нее сияют.

– Ты спас моего Роя. Спас – когда ни у кого другого не хватило смелости вступиться. Вот эти девочки… мои внучки… мои любимые внученьки… их бы тут не было, если б не ты. И ты это помнишь. Ты смотришь на них – вот же они, прямо перед тобой! – и горд за себя. Я бы хотела, чтобы вы с Роем сегодня встретились. Я его попросила, но ты же знаешь, как оно бывает… Он ту ночь даже не помнит. Он видит шрам на шее – это пустяк. Я своего сына люблю, но он иногда слишком легкомысленно себя ведет. Вот сейчас сидит на званом ужине… с женой, окруженный друзьями… все благодаря твоему мужеству. Помни об этом в самую трудную пору. А тебе сейчас нелегко, уж я-то вижу. Но такое мужество, как у тебя… его ничто не отнимет: ни вес, ни возраст.

Робби опускает голову, словно не может больше смотреть на лицо старухи. Он смотрит на Крольчиху и Енотиху, на их пластиковые тыквы, на свой пакет с конфетами – и на пол. Миссис Ф. треплет его по сальным волосам на загривке – точно так же мы с Даг почесывали Гвендолин, перед тем как отправить ее в собачий рай. Потом миссис Ф. отводит руку и кладет Крольчихе прямо промеж ушей. Я придумываю шутку, я же за приколом в карман не лезу, всегда готов людям настроение поднять, ну и соображается что-то такое: вот я если видел на Желтой улице кроликов или енотов – так только тех, по кому машина от души проехалась. В мыслях вроде как обхохочешься, а с языка все-таки не идет почему-то.

– Так что… – Миссис Ф. выпрямляет спину, как на уроке в школе. – Если не возражаешь, я забуду тот наш телефонный разговор – и буду продолжать звонить тебе в конце каждого месяца, как делала всегда. Более того, я решила звонить тебе вплоть до самого дня, когда старое мое сердце наконец откажет. Понятно тебе, юноша?

Робби кивает. Он не смотрит на нее, но кивает.

– Ну что ж, я вижу, с тобой молодежь, – заключает она. – Привет, Джоди, очень приятно видеть тебя снова. Здравствуйте, подруги Джоди…

– Здравствуйте, мэм, – откликаюсь я.

– Здравствуйте, мэм, – говорит Даг.

Лили, ясен пень, молчит.

– А еще я вижу, что у тебя большой пакет конфет. Мы не можем позволить добру пропасть даром, правда, девочки? У тебя впереди важный вечер, Робби, и мы больше не будем отнимать у тебя время.

Миссис Ф. Такая милая старая нахалка. По крайней мере, я всегда считал ее милой. Сейчас я думаю обо всех неудачниках на Желтой улице, или даже во всем городе, или, хрен с ним, во всем мире… о тех, кому не попалась такая вот добрая старая калоша. Они облажались, уткнулись в самое дно, но милая старушка их не простила, не дала ни третьего, ни четвертого, ни даже сотого шанса. А может, Робби все в такой же жопе. Может, миссис Ф. себя так ведет, чтобы еще приятнее было осознавать, какая она богатая старая белая сука.

У меня появилось много вопросов, но тут миссис Ф. совершила худшее, что могла сделать в своей жизни. Она ткнула костяшками пальцев в Крольчиху и Енотиху, и они, как хорошие девочки, подняли свои пластиковые тыквы. Они немного застенчивые, понимаете? Но их улыбки неподдельны: дети есть дети, независимо от того, из какого района они родом, и дети жаждут конфет, даже если они достались от большого стремного жирдяя с Желтой улицы.

Робби заглядывает в пакет. Внутри глубоко и темно, и он ничего не видит, но я точно знаю, чем там пахнет: пивом, спреем от насекомых, отбеливателем и металлом, а еще шоколадом, вишней, кислым яблоком и виноградом. Робби прижимает пакет к своему толстому подбородку и очень медленно вдыхает его нутро. Черт, можно чем угодно себя тешить. Можно представить, как позже прокрадешься в спальню Крольчихи и Енотихи и заберешь назад все ядовитые угощения, чтобы ни миссис Ф., ни ее родня не огорчались. Но это все пустые фантазии. Как только конфеты окажутся в корзинках, никто вовек не разберет, что от кого досталось. Все перемешается в желудках этих мелких девчонок.

Я сам-то этого ни капельки не хочу, но, блин, прихожу в движение. Сам не знаю, что удумал, но что-то должно произойти, должно произойти вот прямо сейчас, ибо в голове моей проигрывается видео: Лили корчится на следующий день после супермолока в ванне… и я не могу поставить его на паузу. Тянусь к пакету, но кто-то хватает меня за джинсовую куртку. Должно быть, это Даг, верно? Шесть лапок мухи делают ее хватку в шесть раз крепче. Или, может быть, это Лили? Может, ее наряд с липучками залепил мою одежку, вот я и застрял. А может, все проще. Может, я просто пришел в себя, потому что, черт возьми, на этом моя история не заканчивается. Это история Робби. В конце концов, это его дело, а не мое.

Робби надувает щеки, как будто его все еще тошнит, и его зубы стучат, как кастаньеты, а зловонный пот производится его кожей так обильно, что это уже даже на дождь не похоже, это форменный, мать его, град. Он медленно… да, ужасно медленно… протягивает свой вонючий старый мешок. Крольчиха и Енотиха широко и белозубо улыбаются, и вот он исчезает, исчезает весь мир – за считаную секунду: мешок опускается все ниже, а пластиковые тыквы поднимаются все выше, и пути назад нет, и никакая попутка не увезет нас из той жопы, куда затащил нас Робби.

Рука с мешком вдруг меняет направление. Свободной лапой Робби хватает дверную ручку. У девочек на лицах – комично-глупые, растерянные гримаски. Миссис Ф. просто удивляется. Жалко на это смотреть: между ней и Робби все же очень серьезная связь. В то же время, хотя боль пронзает быстро, как игла, а потом все заканчивается, Робби захлопывает дверь прямо перед их милыми светлыми лицами, и все заканчивается, и мне кажется, что мы все заплакали по-настоящему сильно: одно рыдание в унисон, на всех. Только никто из нас по-настоящему не заплакал. Вообще ни одного звука не раздалось: мышка не пискнула, сверчок не прострекотал, никто никак и пикнуть не посмел.