В доме воняет тухлыми яйцами, потому что вода в трубах Желтой улицы очень уж поганая. Робби только что принял душ и весь сияет, как кит. Телеса он забрил наголо, и все его партаки выставлены на всеобщее обозрение. Крест с Иисусом – на руке, злобный мангуст – на спине, на ноге – что-то наподобие газонокосилки, хотя там, конечно, хрен разберешь. Чернила явно дешевенькие были, так что все это добро выцвело – и вдобавок зацвело прыщами.

Жаль, что я не могу перестать смотреть. Не потому, что жирная задница Робби вызывает у меня отвращение, а потому, что он болен. Толстяк чертовски болен. Когда его стошнило в первый раз, это было так эпично, что мы с Лили зашли глянуть и прифигели не по-детски. В туалете нашим глазам предстал самый настоящий фарш из «маковского» ассортимента. Как-то даже и поверить было сложно, что человек может в одиночку умять вот столько. Робби сильно трясло, он держался за вешалку для полотенец, чтобы не упасть, бледный как полотно. Даже губы – и те побелели. Мы с Лили поспешили убраться оттуда, но я успел заглянуть в душ. Тоже, мать его, сущий суп из фастфуда. Листья салата, помидоры и ошметки котлет до того сильно забили канализацию, что в кабинке намертво встала гнусная розовая водица.

Во второй и в третий раз, когда Робби рвало, мы не стали смотреть.

Лили первая замечает охотников за конфетами, настырно тарабанит в окно, чтоб я вот точно подошел глянуть, что за дела. Да, никакой ошибки. Мамочка с двумя сыновьями в костюмах смурфиков или черничных человечков, ну, короче, преобладающий цвет образа – синий. Прямо сейчас они прогуливаются по другой стороне Желтой улицы, но скоро навострятся в нашу сторону. Уже половина шестого. Поздно, поздно думать о смене плана. Делаю несколько вдохов йога, как учила мисс Пул, и очищаю разум от всякого хлама. Если даже йога не помогает, тогда дела реально плохи. Я беру пакеты из «Уолгрина». Это дело простое. Иду на кухню. Еще проще. Я прям самый настоящий монах.

Робби сегодня так много врал, что заслужил олимпийскую медаль за весь этот трындеж. Но не весь его гон оказался пуст. Он же сказал, что собирается разобрать склад химикатов, – и смотрите-ка, за ним не заржавело. Он разложил все добро на обложке «Календаря секси-ведьмочек». Вижу ржавый баллончик с антикоррозийным аэрозолем, с заметной издалека надписью: «ТОКСИЧНО! БЕРЕГИТЕ ОТ ДЕТЕЙ». Еще там бутыль из-под виски – наверное, еще с тех времен, когда Робби водил тачку, – и тюбик клея-герметика «Момент Плюс» с непременной пометкой: «Продукт содержит химические вещества, которые, как доказали испытания в штате Калифорния, вызывают рак». Еще тут просто неприлично огромная канистра «Хлорокса» («критически вреден для глаз»). Я убираю его под прилавок про запас, ибо туалету Робби позже понадобится тщательная дезинфекция. Ну, что тут у нас еще: «Лизол», бура в глицерине, чистящее средство «Оксиклин-Д», крысиный яд и инсектицид «Рейд-Макс: двойной концентрат – убойная сила». Интересно, у взрослых это хобби такое – коллекционировать отраву? Думаю, года идут – и все труднее становится определять, что есть смысл хранить, а что можно с чистой душой выбросить. Но, конечно, хорошо, что наш жирдяй, нынче сидящий на фарфоровом троне и высирающий свой крайний обед, сподобился все добыть. Свою часть работы он выполнил – не придраться. Стоит отдать ему должное. Пора и мне внести свою лепту.

Куда делись миски? Да его ж мать. Вон они, в вонючей раковине свалены. Чистота роли не играет, так что я расставляю их по столу и заливаю каждую химикатами. Эта хрень жжется, да еще и неожиданно сильно. Глаза горят, уши горят, в ноздрях щекотно, кожа под ногтями саднит. Ну, одно хорошо: пары прочищают мой разум почище дыхательной практики йогов. Теперь и я сам – будто пар. Горячий пар. Я улыбаюсь – и чувствую, как зубы ноют от холода, а все остальное – полыхает.

Лили помогает разворачивать конфеты. Ей, мелкой, это просто в кайф. Мы обмакиваем каждую. Макнули – вынули, макнули – вынули. Тут большого ума не надо, задачка проще пареной репы. Наши кожные покровы жалуются на всю эту едкую дрянь, так что я достаю из раковины ложки: можно класть на них угощения и макать с меньшим для себя вредом. Охрана труда – превыше всего, так сказать. Говорю Лили, что все это дело смахивает на покраску яиц к Пасхе, и мы смеемся. Мелюзга все схватывает на лету, когда я показываю. Она даже не особо горюет, когда одна из ее мушиных липучек падает в химикат. А я беру вилку: ей удобно проделывать в конфетах дырочки, так химия лучше впитается. Мы управляемся быстро, ибо труд наш – быстр и прост.

Входит Робби: его пузище обмотано коричневым полотенцем, жирная харя умащена кремом для бритья. Он даже не смотрит в нашу сторону. Он достает бутылку «Бешеного пса», припрятанную за холодильником, и делает большой глоток, прежде чем уйти. Он ведет себя как-то странно, поэтому я украдкой заглядываю в ванную. Толстяк бреется как дикарь. Кровь хлещет ручьем, и на щеках у него кусочки туалетной бумаги. Я отхожу, через какое-то время снова решаюсь заглянуть: теперь на нем трусы и рубашка, никогда прежде мною не виданная, при всех пуговицах и со стоячим воротничком. К третьему моему подходу Робби силится завязать на себе галстук. Я охреневаю и задумываюсь, не наглотался ли паров с избытком. Никогда бы не подумал, что увижу Робби в галстуке где-то, кроме, может быть, гроба.

Лили заканчивает готовить конфеты сама, без меня, так как наблюдение за принаряжающимся Робби меня натурально пленило и я продолжаю выпадать с него. Робби не сечет в уходе за собой, в опрятности. Его галстук завязан большим жирным узлом. Одеколон разлился по всей грязной раковине. Ему не застегнуть ремень толком на кошмарно раздавшемся брюхе. Все это время он хрипит, будто дьявольски нервничает, раз в минуту прикладывается к своей бутылке, заливается жидкостью для полоскания рта – чтобы скрыть запашок.

Неконтролируемые рвота и срачка – не лучшие друзья мужчины на пути в свет. Робби нужно расслабиться хоть немного, если мы хотим, чтобы события развились получше, чем в случае с Кайлом Кетчамом под номером шестьдесят девять. И вот у меня появилась идея: я отправляюсь в холостяцкое логово в гараже, приношу оттуда бумбокс, иллюстрированную всемирную энциклопедию оружия и самый любимый диск Робби, натурально номер один на все времена. Кладу книжку на крышку компакт-диска, но, когда давлю на «проигрыш», – ни хрена, ни звука. Живот у меня тут же прихватывает – совсем как у Робби.

Угадайте, кто спасает положение? Лили. Она снимает энциклопедию, берет диск обожженными химией пальцами и, прищурив покрасневшие от дыма глаза, примечает на диске какие-то еле заметные коричневые пятнышки – я б все списал на освещение. Берет салфетку, усердно, аж кончик языка нам всем показав, протирает диск. Возвращает в проигрыватель, придавливает все это дело книгой – и вот теперь, когда я давлю на кнопку, все пашет.

Полагаю, эта музычка ездила мне по ушам миллион раз. И каждый раз я все больше преисполнялся ненависти к ней. Ну не моя тема – эти Barenaked Ladies, вообще не моя. Но я включаю этот хлам, чтобы успокоить Робби, и я просто поражен, насколько хорошо это работает. Робби вслушивается, а потом хватается за раковину в ванной, долго и пристально смотрит в зеркало – ну он же у нас красопетка – и тяжко выдыхает. Держу пари, он думает о том же, о чем и я. Мол, загоняться не надо. Мол, дело-то плевое. Он опускает на унитаз крышку: давить фарфоровый трон ему больше не нужно.

Итак, привалившись жирной жопой к стенке, он с грехом пополам делает дело: подтягивает штанцы и носки, обувается, застегивает пуговицы. Это ему дается с очевидным трудом. Как я в этот момент слежу за Робби – наверное, так детишки смотрят, как батя на работу собирается. Что-то происходит. Я не уверен, что именно. В какой-то момент я начинаю испытывать чувства. Робби, его отпадный прикид, Barenaked Ladies поют о взрослении – о том, как это страшно, сложно и все такое. А вообще, тут впору подумать, что поют точно о нашем Робби: о том, что рос он, конечно, в условиях так себе, но вообще-то казался нормальным пацаненком. А потом р-р-раз – и все: он старый стремный тип. Подумать только… оказывается, зря я так плохо об этой группе думал. Тут не китч, тут неподдельные, мать их, эмоции.

Одно можно сказать наверняка. Лили больше не увидит в Робби слабака. Я беру все конфеты со стола, не трогаю яблоки, потому что Даг кругом права, эта идея идиотская, и складываю их в чистый пакет – ну, правда, я не вытащил оттуда грязный шмот Робби, и конфеты перемешиваются внутри. Уже даже не скажешь, какая из них – с лезвием для бритья, какая – с наркотой, какую мы в химикаты обмакнули. Я отдаю подержать пакет Лили, выхожу за дверь и делаю глубокий вдох – воздух ледяной, как супермолоко.

Только вместо того, чтобы расслабиться и кайфануть, я напрягаюсь пуще прежнего. Нет дыма без огня! И из душевой Робби пар не валит. Я насчитал пять, затем шесть, затем семь хэллоуинских попрошаек… все с пакетами, оно и ясно. Один Бэтмен, один Трансформер и кто-то из «Моего маленького пони», в коем я не силен. На одного попрошайку я обратил особое внимание – он так резво шурует к дому Робби, будто ему чутье говорит: вот, здесь ждет напас.

Если это наши первые жертвы, не хочу видеть их лица. Господи ты боже, пока – рано. Лучше уж зенки в землю вперить да кроссовки проверить. Ну, я так и поступаю – и вижу эту сраную сморщенную тыкву. Никто из приличия ее не выкинул. Ту самую, с залепленными липкой лентой прорезями – это все Лили сделала, чтобы тыквенные жучки, друзья ее, не сбежали. Свежий воздух помогает мыслить трезво. Что это за дела, Лили-путка? Если у тебя есть друзья – нельзя их вот так пленить. Дай же им сбежать из своей дурацкой тыквенной тюряги.

Я задираю ногу и с силой опускаю на тыкву. Оранжевая дрисня летит во все стороны. Я топчу и топчу, до самой пульпы, и жучки суетливо разбегаются прочь: до них дошло. Теперь они свободны и могут жить дурацкой жизнью насекомых, и это правильно, но «правильно» не отменяет того, что на душе у меня грустно. Мама купила мне эту тыкву – топча эту штуку, я лишний раз вспоминаю, насколько у нее теперь дела плохи. Увижусь ли я еще с маман и ее пролежнями после сегодняшней ночи? Ладно, зачем о таком думать. Индюк думал – в суп попал. А я не индюк, так что попаду в бесцветную комнатку с мягкими стенками, и будут мне туда изредка носить письма от Даг, отпадной телки, лучшей телки.

Ну ладно, тех, первых я своей дикой выходкой и последовавшими за ней «жучиными бегами» я спугнул, но оно ведь как бывает: тут же вскоре и новые нарисовались. Все, не отвертеться. Я шепчу себе под нос бредятину. Бредятина звучит как молитва – ну, не иначе как Дик Трикл меня все-таки заразил – и сводится к чему-то такому: у всех детей божьих, кому наши конфеты в итоге перепадут, есть душа, так? Может, если я пожну их души, то смогу заткнуть ими дыры внутри себя самого – пробоины, отличающие меня от нормальных счастливых детей. Может статься, я эгоист. Так или эдак, а души – дело тонкое, они не должны пропасть зазря…

Так или эдак – когда я набираюсь храбрости встретиться глазами с кем-то у порога, я понимаю, что эта девушка – не попрошайка. Ее я сразу узнаю. И костюм на ней… о, в такое зрелище мне поначалу поверить трудно.