Порой, когда погода совсем холодная, я езжу на Желтую улицу на автобусе, но вообще это не мой постоянный маршрут, и этих упырей-наркош я не знаю. Заднее сиденье целиком (!) занимает та белая баба-свиноматка с одышкой, вся в лохмотьях и грязи. Через проход от меня сидит самый натуральный нигга-наркоман: небритый, зубов почти нет, взгляд бегает, словно он ждет от нас какой-то гадости. Ну мало ли, вдруг ножи достанем. Еще одна девчонка вроде нормальная, но каждые пять минут выкрикивает какую-нибудь конспирологическую теорию, например: «Баланс на банковском счету: куда исчезают деньги?!» или «Китай контролирует президента!» Она мне нравится. Даже жаль, что ее рано или поздно отправят играть в шашки с Лоттой.

А вот один безногий парень заезжает в автобус на коляске, и да, это небыстро, но увлекает. Я люблю науку, особенно механику. У Робби же быстро лопается терпение, и он начинает орать на инвалида, что если тот не поспешит, то останется еще и без рук. Ему хлопают, как будто инвалиды во всем на свете виноваты. Люди очень жестоки. Хотел бы я сейчас быть в маске Барака Обамы, ведь можно было бы изобразить президента и сказать: «Эй, робокопы, все успокойтесь. Все мы американцы, и проблемы мы должны решать вместе!»

Робби очень переживает, и, даже когда мы выходим, не позволяет мне подать сигнал водителю. Такой абсурд.

Так, ну и где мы вышли? Первый раз вижу это место. Что за район? Так, винная лавка, лотерея… и куча заколоченных домов, ни единого жителя, кроме уличных торговцев. Торговцы, кстати, уже подали на ту сторону знак, чтобы нас «подцепить». Ну, как нарики закладку ищут. А еще квартал провонял рыбой. Я спросил у первой встречной девчонки, где это мы.

Новая информация меня не смутила. Да, демографическая картина тут совсем другая. В моем районе гораздо больше белых, видимо переживших трудности, или высланных, или нечто такое. У меня мелькнула нехорошая мысль, я имею в виду, по-настоящему нехорошая. А что, если эти торчки примут Робби за моего папашу? Ужас! Ограбят Робби – значит, ограбят и меня. А кто при его виде не захочет докопаться?

Робби, рассматривая указатели, плетется к повороту, где мы видим прикольную девчонку примерно из выпускного класса. Она плюется так же метко, как я кидаю сюрикены. Тараторит о голубом и желтом проводах, о бомбе, о том, как мы жить без всего этого не можем. Робби не успевает вставить ни слова. Наконец девочка замолкает и похлопывает себя по животу, словно сейчас достанет ствол, если мы ничего не скажем. Робби спрашивает, где Кайл, с которым они должны были встретиться. Девчонка велит проваливать. Робби уже двадцать лет в этом грязном деле, но он держится изо всех сил. Дает ей послушать запись разговора с Кайлом и его телефон. Девка задумывается и говорит, что, если мы врем, нам полная кабзда. Робби улыбается, мол, по рукам. За себя говори, дебил!

Девочка представляет нас брату – высоченному чуваку без уха, в огромных наушниках и со шрамом на щеке, и этот дылда, любитель музыки, ведет нас в довольно милое местечко с крепким забором, стучит в дверь, что-то шепчет через щель и наконец приглашает войти. Робби, конечно, понижать голос и не думает, говорит зычно: «Большое спасибо, я ценю вашу помощь». Я тем временем чуть ли не молюсь о тепле.

Мы, спотыкаясь, бредем по темному пугающему коридору, в конце которого горят разноцветные огоньки. Не знаю, чего я ожидал. Золотых залов? Толпу цыпочек в стрингах, залезших на шесты для стриптиза? Здесь ничего этого нет, но все же довольно уютно, большая просторная комната в такой… уместной стилистике, словно мы в сказку попали. Повсюду горят синие неоновые огни, а из динамиков доносится фристайл – это же сам Лил Уэйн! Эй! Я начинаю подпевать и крампить.

Замечаю бар, заставленный тысячами бутылок с алкоголем, и стены, увешанные фотографиями футболистов в натуральную величину. Я сам-то в футболе никто, и, может быть, зря! В других комнатах есть настольный футбол и бильярдный стол в форме восьмиугольника. Стойте, стойте, робокопы! Тут есть хорек! Теперь я жалею, что Лили-путки нет с нами, потому что сестренка обожает дикую природу. Хорек крутой: прыгает под Лил Уэйна и носит шарф.

Повсюду тут мебель. Большие желто-розовые кресла-мешки и стулья, похожие на яйца. Перед экраном проектора стоят два ленивых жопошника и играют в Mass Effect – лучшую игру из всех мной виденных. Инициатор – явно чувак в красной футболке, он жмет на джойстик с такой скоростью, как будто у него какие-то суперсилы. Я бы с удовольствием стоял так всю жизнь, наблюдая за его выдающейся игрой, но вы же знаете Робби. Жирдяй всегда поднасрет.

Робби представляется очень-очень официально. Кайл (наверное, это Кайл) игнорирует его. У него важное дело: победить всех вокруг. После нескольких мощных взрывов он ставит игру на паузу и идет к бару, чтобы взять фисташек. На Кайле белая футболка, словно он только с улицы, и явно домашние пижамные штаны с пальмами и ананасами. Он зевает так, будто игры ему смертельно наскучили. Кстати, вы офигеете: он толстый, как Робби. Как он, несмотря на ожирение, умудряется выглядеть крутым?

– Что с твоим пацаном? – начинает Кайл.

– Да он танцует, – отвечает Робби.

Танцую? Чувак, это крампинг! У Кайла в хате что, крамп запрещен? Если так, это полный бред, хотя надо отдать ему должное за хорька с шарфом. Неоновые огоньки из синих становятся розовыми, и Кайл громко вздыхает, словно его задолбали дебилы и шестерки дебилов. Он даже не смотрит на нас, когда называет товар и цены. И не несет фигни, как та девчонка. Неплохо для того, кто спит на ходу!

Робби расплывается в идиотской улыбке и достает бабло. Блин, не маши им так! Кайл начинает нас проверять, будто мы завзятые торчки.

– Кто это? – спрашивает он у Робби.

– Да никто.

– Почему ты только с детьми маленькими дружишь, извращенец, что ли?

– Мы не прям друзья, он просто периодически у меня тусуется.

А вот это было обидно. Обидно и как-то холодно.

– Что у него с глазами? – зло усмехается Кайл.

– Конъюнктивит, – отвечает Робби.

Лицо Кайла перекашивает гримаса отвращения, и он прищуривается, рассматривая мою джинсовку.

– Что такое «Сэндвич-гэмбл», – ухмыляется этот ублюдок, словно не понимает. Уважение к нему за то, что так круто играет в Mass Effect, тут же теряется, и я рвусь его поправить. Да, я пишу не идеально, но очевидно, что там написано «Сэмуайз Гэмджи». Сэм – мой любимый робокоп. Но прежде, чем я успеваю раскрыть рот, Робби передает ему отсчитанные деньги.

– Ты меня натурально убиваешь, – качает головой Кайл, окончательно взбодрившись. – Ты думаешь, что можешь прийти сюда спустя столько лет и все это купить? Ни за что. Так не пойдет. За то, что ты сделал, заплатишь вдвойне.

– Что я сделал? Ничего я тебе не сделал, Кетчам!

Атмосфера в комнате мгновенно меняется. Неоновые огни становятся оранжевыми, экран с Mass Effect гаснет, хорек в шарфе давится фисташковой скорлупой. Даже Лил Уэйн теперь звучит зловеще. Кайлом оказался тот самый Кетчам. Кайл Кетчам, номер шестьдесят девять, тот псих, который в свое время чуть не до смерти забил Робби пивным кувшином. У меня сходится пазл: и почему Робби не хотел звонить новому дилеру, и почему так долго это откладывал. Жирдяи когда-то дружили, а потом все пошло по женскому месту.

– Слепой мудак, неспособный ничего разглядеть дальше своего носа, – говорит Кетчам.

– Я знаю, что все любили тренера С., – отвечает Робби. – Мне жаль.

– Да плевать на «всех», я про себя говорю.

– Ладно тебе. Мы уже взрослые люди. Давай вести себя по-взрослому.

– Позволь, я напомню кое-что, – говорит Кетчам. – В школе я был никем. Не думаю, что я хоть что-то сдал. Но тренер С… Это был настоящий мужик, и он взялся мне помочь. Сделать несколько звонков, пристроить меня на футбольную стипендию, обеспечить на всю жизнь. Он разглядел во мне талант, который затмевал только ты. Боже, Робби, ты хоть раз потом навещал его в больнице? Ты знаешь, сколько операций ему пришлось перенести? Знаешь, как это было больно? В итоге он потерял семью и многое другое, ведь он уже не был прежним. Надо было заставить тебя прийти, заставить тебя увидеть, что ты натворил.

– Я понимаю, – сказал Робби. – Правда. Но это было десять лет назад.

– После этого, – продолжал Кетчам, – тренер С. никому не позвонил. Мне пришлось всего добиваться самому. И вот я здесь, командую кучей людей. Думаешь, это было легко? Ты даже не представляешь и не заслуживаешь этого. Тебе нужно знать только одно: это не входило в мои планы, как и в планы огромного количества людей, которые зависели от тренера С. И все из-за тебя. Из-за тебя. Вдвое, жирдяй? К черту, плати тройную цену. Хорошо бы вообще запретить тебе у меня покупать. Ты должен осознать, что натворил. Посмотрим, захочет ли кто-нибудь еще хоть слово тебе сказать.

Для задрота в Mass Effect, бывшего футболиста, у Кетчама неплохо подвешен язык. Он берет хорька на руки и целует его в живот, как будто не видит нас. Лицо Робби адски багровеет, и неоновые огни тут ни при чем. Теперь жирдяй может позволить себе лишь небольшую дозу, и это сильно бьет по его мироощущению.

Плюс кое-что меня смущало. Робби сказал, что мы – не друзья. Что это значит? Но я понимаю его чувства, понимаю взбудораженность. Больше ведь никакого надзора от миссис Фуллертон, рубите фишку? Раз у него есть дела, он сам их и решит, как это сделал Кайл Кетчам, номер шестьдесят девять, когда Робби избил тренера С. Горожане поступили с Робби так же, как с Кетчамом, чертовски несправедливо, и сегодня ночью, с наркотиками или без, они об этом пожалеют.