28 сентября. В суде.

Адамс проявляет участие. Спрашивает Данцингера, способен ли тот выдержать допрос. Палата без проблем перенесёт заседание. Нежелательно, конечно. Но не страшно. Данцингер совещается с Вольфом. Потом оба качают головами. Нет, они доведут дело до конца сейчас.

— Хорошо, — говорит Адамс, но всё же снова обращается к Данцингеру и его адвокату. — Вы знаете, что судебное разбирательство открытое. Уже для того, чтобы не возникло неприятных подозрений, суд обязан кратко сообщить о нашем разговоре с глазу на глаз.

Данцингер наклоняется к адвокату. Энергично кивает. Вольф дрожащим от волнения голосом объясняет:

— Мой доверитель не просто согласен, чтобы палата сообщила, почему спросила, сможет ли он выдержать допрос, — мы сами всё объясним. Господин Данцингер, разумеется, исполнит свои обязанности свидетеля. Но прежде он попросил меня уведомить общественность, что сегодня ночью, всего несколько часов назад, в его дом проникли преступники.

По залу проходит ропот. Марле́не фон Шпет остаётся неподвижной. Софи смотрит удивлённо. Пирло старается выглядеть так же. Он обязан. Если всё это пойдёт наперекосяк, обо всём остальном можно забыть. И действительно обо всём. Об этом процессе — само собой. Но также об статусе адвоката. О всей карьере. Это станет последней, эффектной главой истории о стремительном и глубоком падении доктора Антона Пирло. Статьи напишут себя сами: ненадолго наверху, вскоре — на самом дне. Ах да, к тому же член одного из самых печально известных кланов города. Вот это сюжет! Не будь он заинтересованной стороной, наверное, сам бы прочитал.

Вольф прочищает горло:

— Взлом произошёл сегодня, совсем недавно, между двумя и половиной третьего ночи. С тех пор полиция ведёт интенсивный розыск преступников. Проводится масштабное исследование следов.

Пирло сидит как на раскалённых углях. Проклятье! Он не представлял, что будет так трудно. Точнее, не представлял бы, если бы хоть мгновение по-настоящему подумал. Но не подумал. И уже расплачивается.

— На мою долю выпала печальная обязанность сообщить палате и общественности, что преступники почти полностью разгромили дом семьи Данцингер. Мы пока не знаем, что побудило этих людей к поступку. Но можем утверждать: они бесчинствовали как дикие звери. Также можно сказать, что преступников определённо было несколько. Об этом свидетельствует уже масштаб разрушений, хотя между срабатыванием сигнализации и прибытием полиции прошло совсем немного времени.

Точно подмечено, — думает Пирло. Он черкает в блокноте и старается выглядеть скучающим. Какое ему, в конце концов, до всего этого дело? Одновременно в голове настоящий балаган. Разгром. Криминалисты. Полиция.

Что, чёрт возьми, они там вообще устроили? Почему, ради всего святого, он взял именно Ахмида? Хотя на это есть простой ответ: один Махмед не пришёл бы. В семье Хатиб действует закон: приходит один — приходит и другой.

Братья.

Только Пирло — паршивая овца. Тот, кто сначала подговаривает братьев на квартирную кражу со взломом, а потом ещё и участвует сам.

Мысли скачут. На них теперь висит не что иное, как тяжкое преступление. При плохом раскладе — до десяти лет. На снисхождение рассчитывать не приходится. Наоборот, из адвоката сделают показательный пример. Особенно из адвоката, который вломился в дом, чтобы похитить доказательства.

Проклятье! Проклятье! — звучит у Пирло в голове.

Тем временем Вольф подливает масла в пылающий костёр совести Пирло.

— Члены семьи Данцингер глубоко потрясены. Они живут в этом доме больше тридцати лет. Никогда, ни единого раза, там не происходило никаких происшествий. Всем нам, вероятно, следует считать удачей, что господина и госпожи Данцингер ночью не было дома. Госпожа Данцингер сопровождала мужа, чтобы, как и прежде, поддержать его перед ожидаемыми конфликтными вопросами защиты. Кто знает, что могло бы случиться иначе?

Пирло вздрагивает, когда Вольф упоминает защиту. Он имеет в виду его. Пирло. Но как? И главное — с какой интонацией? Насмешливой? Обвиняющей? Сочувственной? Никакой? Пирло думает, не попросить ли перерыв. Он не выспался. Раздражён. Разбит. А ещё он преступник, который сейчас находится посреди уголовного суда.

Нет сомнений: нервы нужно успокоить. Срочно. С другой стороны, заседание длится всего три минуты. В сущности, оно даже не началось. Просить перерыв сейчас — значит привлечь внимание. А этого ему не нужно. Тем более что он и без того потеет как безумный и исчерчивает блокнот, словно завтра не наступит. Возможно, так оно и есть.

Потом наступает момент, после которого уже совсем ничего не получается. Даже дышать. Вольф говорит:

— Сейчас мы не знаем, что стоит за этим варварским актом. Просмотр записей камер ещё не завершён. Но мы работаем над этим изо всех сил.

Он продолжает, но Пирло уже не слышит.

Камеры. Камеры? Хочет он того или нет, Пирло качает головой. Там не было камер. Они посмотрели и ничего не нашли. Ни маленьких мигающих коробочек из фильмов восьмидесятых. Ни круглых полусфер, которые висят в трамваях.

Нет, камер там не было. Или были? Впрочем, даже если они были, они надели лыжные маски. Чёрную одежду, которая всё же позволяет определить телосложение. По крайней мере, полного Махмеда узнать довольно легко. А дальше? Если находят одного Хатиба, получают всех.

Семья ведь разделилась только на бумаге. Антон Пирло — псевдоним. Оно написано на двери. В заявлении в адвокатскую палату. На страховой карточке. В удостоверении личности. Пирло так представляется.

Доктор Пирло, адвокат по уголовным делам. Но внутри сидит Хатиб. После прошедшей ночи приходится признать: совершенно очевидно.

Капля пота падает на блокнот. Сердце бьётся в горле. Замечает ли это кто-то ещё — Софи, его клиентка, палата, прокуратура, — Пирло не знает. И знать не хочет. Он уставился в блокнот и продолжает черкать.

Вольф тем временем заканчивает. Он звучит понимающе. Как один из хороших парней. Которые сидят там, напротив. Не здесь.

Пирло никогда особенно не интересовался религией. Рай и ад для него были всего лишь идеями. Так и сейчас.

Но с чистилищем всё иначе.

Оно определённо существует.

Пирло сидит прямо в нём.

Отправить