25 июля. После полудня.

— Вы понимаете?

Пирло кивает. Хотя в этом нет необходимости. Вопрос риторический. Она спрашивает не потому, что сомневается в его сообразительности, а потому, что для неё это важно.

Густо накрашенная женщина прекрасно знает: он понимает, о чём она говорит. Во-первых, история довольно простая. Во-вторых, она уже не меньше пяти раз её рассказала. И примерно двести раз переспросила.

— Вы понимаете?

Он снова кивает.

Вот что он понимает.

У Евы Погоржельской было нелёгкое детство. Она выросла в Польше, где-то в глуши за Краковом. Семья жила бедно. Считать имевшиеся деньги было очень легко: их почти не было.

Зато в молодости Ева была красивой женщиной. Она вышла замуж за владельца фабрики консервных банок, на которой работала. К их обоюдному разочарованию, детей у них не появилось, и спустя несколько лет муж её бросил.

Лишившись полюбившегося положения в обществе, Ева завела ни к чему не обязывающий роман с одним из мастеров. Вскоре забеременела. И озлобилась.

Когда ребёнок немного подрос, Ева воспользовалась суматохой во время выступлений «Солидарности» и уехала в Германию. Нашла квартиру в Райсхольце, на окраине Дюссельдорфа, и устроилась уборщицей.

Ева вкалывала день и ночь. На дочь, Марле́не, времени почти не оставалось. Та подолгу пропадала на улице и научилась за себя постоять. Те гроши, что зарабатывала Ева и приносила домой с разных подработок Марле́не, они складывали вместе и так кое-как сводили концы с концами.

Как когда-то Ева, Марле́не выросла настоящей красавицей. И мать с дочерью были одновременно счастливы и несказанно рады, что её красота не укрылась от внимания такого успешного человека, как основатель WDvS Флориан фон Шпет.

Пять лет назад он женился на Марле́не.

Всё было идеально.

— Вы понимаете?

Пирло кивает. Это он понимает.

Но понимает и другое: на самом деле речь вовсе не об этом. Или разве что краем.

Настоящая причина, по которой Ева Погоржельская сидит у него на диване, заключается в следующем: Флориан фон Шпет мёртв. Марле́не обвиняют в его убийстве. Поэтому она находится под стражей. А Пирло должен её оттуда вытащить.

Флориан фон Шпет ему известен. Строительный магнат и заметная фигура на Кёнигсаллее. Партнёр-основатель Weiss.Danzinger.vonSpäth. WDvS. «Немецкое качество для международного строительства». Офисы в половине мира. Штаб-квартира в Дюссельдорфе.

Фон Шпет был отсюда родом. Здесь ему и было место.

Пирло знает не только имя. Он ясно представляет себе лицо: загорелое, светлые волосы зачёсаны назад и уложены гелем, улыбка из рекламы зубной пасты.

Один из тех людей, рядом с которыми причинно-следственная связь в работе прессы начинала вызывать вопросы: Флориан фон Шпет появлялся на мероприятии потому, что о нём писала POST? Или POST писала о мероприятии потому, что там появился Флориан фон Шпет?

Теперь, во всяком случае, он мёртв.

— Но вы ведь всё это слышали, — говорит Ева Погоржельская.

Пирло опять кивает и листает принесённые ею вырезки из POST, а затем три страницы лососевого цвета — постановление об аресте.

Он старается выглядеть уверенно. Никому не обязательно знать, чем он занимался в последние дни. Точнее, чем не занимался. Стоило ему всего на несколько десятков часов выпасть из жизни, как в городе произошло убийство, о котором знают все.

Кроме него.

К счастью, обстоятельства кажутся не слишком сложными. Это понятно уже после первого беглого просмотра документов.

Кто-то несколько раз ударил Флориана фон Шпета ножом в спину в холле его виллы. Подозрение пало на жену — Марле́не фон Шпет, дочь Евы Погоржельской.

Она на двадцать лет моложе мужа. Единственная наследница. Известна ревнивым характером. «Знатоки светских кругов» описывают их отношения в POST как «конфликтные». На одном из приёмов между супругами якобы произошла потасовка. Утверждают, что Марле́не фон Шпет бросила в мужа бокал.

Картина складывается не в её пользу.

Ещё хуже то, что у Марле́не фон Шпет нет алиби на предполагаемое время убийства. Вечером фон Шпета видели на одном мероприятии. Оттуда он поспешил домой и назад уже не вернулся.

На следующее утро его нашли в холле виллы — мёртвого, в огромной луже крови. Голова была обращена к запертой входной двери, словно он направлялся к ней.

Марле́не фон Шпет утверждала, что всё это время находилась в доме и ничего не заметила. При первом прочтении звучит не особенно правдоподобно.

Фон Шпета убили у него дома. Жена находилась там же. Входная дверь была заперта.

Неудивительно, что прокуратура сочла подозрения достаточно вескими. Следственный судья, приняв во внимание польское происхождение Марле́не, выдал постановление об аресте.

А значит, уже два дня она находится под стражей в тюрьме Ратингена.

— Незаслуженно! — возмущается Ева Погоржельская. — Что это вообще такое? Разве человек не считается невиновным, пока не доказано обратное?

Пирло снова кивает. Всё так.

Но потом Ева Погоржельская задаёт вопрос, который бьёт точно в цель:

— Тогда почему моя дочь в тюрьме?

— Чтобы обеспечить нормальный ход дела.

Пирло знает, что звучит это жалко. К сожалению, это ещё и правда.

— То есть потому, что иначе она может покинуть страну?

— Примерно так.

— Но у неё нет для этого никаких причин! Вся её жизнь здесь!

Женщина всхлипывает. Пирло ничего не говорит. Ждёт. Постепенно она успокаивается.

— Марле́не не сделала ничего плохого. Вы должны мне поверить. Она потеряла мужа, а теперь её ещё и обвиняют. Всё это неправильно! И особенно неправильно, что она сидит в тюрьме.

Пирло наклоняется вперёд.

— Пока это только содержание под стражей на время следствия.

Он жалеет об этих словах в ту же секунду, когда их произносит.

— Что значит «только»?

Пирло прочищает горло.

— Она содержится под стражей. Без «только».

— И сколько она там пробудет?

Пирло с лёгкой тоской вспоминает время пять минут назад, когда разговор был простым и от него требовалось лишь снова и снова кивать.

— Понятия не имею.

— Когда человека осуждают, ведь известно, когда его выпустят, верно?

— Да.

— А сейчас неизвестно?

— Нет.

— Хотя дело ещё не закончено?

— Так устроено содержание под стражей до суда. Скажу честно: до её освобождения может пройти немало времени.

Ева Погоржельская обдумывает ответ. Потом спрашивает:

— От чего это зависит?

— От того, как будет продвигаться расследование.

— Найдут ли что-нибудь против неё?

— Или что-нибудь, доказывающее её невиновность.

— Но презумпция невиновности и так действует! Я прочитала в интернете.

Пирло кивает. Конечно, прочитала.

Он вздыхает.

— Разумеется. Но презумпция невиновности — та ещё стерва.

— Простите, что вы сказали?

— Ничего. Всё в порядке.

Пирло замечает, что несёт какую-то хрень. Иногда и на него находит просветление. Возможно, ему просто срочно нужно поесть.

Он потягивается и вдруг осознаёт, как всё выглядит со стороны.

Пирло сидит на диване у себя дома, в старых джинсах и футболке. Напротив — возмущённая элегантно одетая дама лет шестидесяти.

А он ругается, развалился и зевает.

Женщина смотрит на него с некоторым неодобрением, но ничего не говорит. Пирло тем временем радуется, что хотя бы успел на скорую руку собрать всё бельё и пустые бутылки и забросить их в спальню.

Теперь гостиная выглядит вполне прилично. По крайней мере, по его меркам.

Обставлена она по-спартански, но последние годы Пирло почти здесь не бывал. Впрочем, интерьер сейчас не особенно важен.

Есть дела срочнее.

Ева Погоржельская наклоняется и берёт Пирло за руки.

— Вы должны её защищать!

Пирло приподнимает брови и напускает на себя важный вид. Главное — не показаться слишком растерянным. Или слишком благодарным.

Чтобы выиграть время, он спрашивает:

— Как вы обо мне узнали?

Она улыбается.

— Я видела вас по телевизору. Вас и того футболиста, в которого тоже никто не верил. Кроме вас.

Пирло кивает.

Меттерних. Ну конечно.

Хотя в её изложении всё, разумеется, не совсем так.

Пирло задумывается. Омзен лишь выгнал его из фирмы. Жалобу в адвокатскую палату не подал. Пирло по-прежнему адвокат.

В шкафу спальни висят десять дорогих костюмов, сшитых на заказ. К каждому точно подобраны ремень и туфли.

Это с одной стороны.

С другой — сейчас у Пирло нет даже письменного стола.

Ева Погоржельская смотрит на него умоляюще. Чуть сильнее сжимает его ладони.

— Пожалуйста, господин доктор. Возьмитесь за дело!

Пирло кивает, прежде чем успевает всё обдумать.

Сначала бей, потом спрашивай. Где-то он это уже слышал.

Но одно ему всё-таки интересно:

— Откуда вы знали, где меня искать?

— Я обратилась к Омзену. В вашу фирму.

— В мою бывшую фирму, — бормочет Пирло.

— Какая разница, — говорит Ева Погоржельская. — Секретарша сказала, что найду вас здесь. С тех пор я и звоню вам в дверь.

Пирло снова кивает.

В каком-то смысле всё сходится. А в каком-то — совсем нет.

Возможно, ему просто нужно проветрить голову. Поесть. Принять душ и вернуться в цивилизованный мир. Наверное, потом стоит сходить к Старику и спросить его мнение.

Мысленно Пирло кивает. Он достаточно долго тут гнил. Пора заняться чем-нибудь другим.

Перед уходом он обещает Еве Погоржельской как можно скорее навестить её дочь в тюрьме. Затем пожимает женщине руку.

Она плачет. Благодарит. Уходит.

Пирло стоит в дверях и радуется, что у него не кружится голова. Во всяком случае, не сильно.

Потом принимает душ, надевает что-нибудь приличное и чувствует себя в этой одежде на удивление неплохо. У Юсефа берёт дёнер навынос, в киоске — бутылку баденского красного вина.

А затем тёплым летним вечером полтора часа идёт через весь город до университета.

Отправить