24 или 25 июля. Точно неизвестно.

В третий раз ему уже почти нечем блевать. Немного жидкости. Больше ничего. Что, вообще-то, даже неплохо.

Пирло решает, что это повод сделать ещё один круг — почётный. Отбрасывает со лба мокрые от пота волосы и снова припадает к питьевому фонтанчику. Чувство равновесия пока не вполне с ним помирилось, но в целом он уже почти устойчив. Во всяком случае, ему так кажется. Или хочется верить.

На мгновение он останавливается у низкого парапета набережной. На другом берегу Рейна садится солнце. Его свет отражается в воде. Жёлтый. Оранжевый. Красный. У горизонта небо переливается оттенками синего — от почти белёсого до густого, тёмного.

Будто кто-то опрокинул целую коробку красок.

Красиво. Даже Пирло вынужден это признать. Даже сейчас.

Вообще Дюссельдорф — красивый город. Особенно здесь, у Рейнских террас, возле художественных музеев, за окраиной Старого города.

«По переулкам к Рейнским террасам мы пробираемся знакомой дорогой». Так поют Die Toten Hosen.

Пирло хорошо знает эту дорогу. Это его обычный беговой маршрут. Правда, в последние годы он не выходил сюда так поздно — под вечер, да ещё в будний день.

Мимо пробегает женщина. Ей уже не двадцать, но и до середины тридцатых ещё далеко. Стройная, невысокая. Блондинка. Волосы собраны в хвост. Бледно-розовые легинсы. Обтягивающий белый топ. Наушники.

Слишком тщательно приоделась для обычной пробежки.

Впрочем, дело и не в пробежке. Анушка не бегает. Она высматривает.

Примерно так же, как и в прошлые разы, когда они с Пирло пересекались — чаще всего в Sir Walter, Rudas или Elephant Bar. До сих пор всё ограничивалось обычным: люди кивают друг другу, но момент как будто не совсем подходящий.

Тем более выбор здесь немаленький.

Когда она пробегает мимо в третий раз, Пирло говорит, что рад её видеть.

— Взаимно, — отвечает она. — Даже не знаю, представлялись ли мы когда-нибудь друг другу. Меня зовут Анушка.

— Знаю, — говорит Пирло. — А я Карлос.

Так его не зовут. Ни по-настоящему, ни даже под вымышленным именем. Возможно, она это знает. В её пользу говорит то, что она никак не реагирует.

— Часто здесь бегаешь?

— Да.

— Уже закончил работу?

Пирло улыбается. Очаровательно: она пытается выяснить, хорошая ли у него работа. Такой уж Дюссельдорф, старая жемчужина.

— Ещё нет.

Она смотрит с интересом.

— Я адвокат в одной из тех крупных фирм.

Пирло кивает в сторону стеклянных коробок в Старом городе, где располагается и «Омзен и партнёры».

Ублюдочная контора.

— А-а, — говорит она и улыбается в ответ.

Трудно понять, кто кого здесь подцепил.

— А ты? — спрашивает Пирло.

— Просто люблю держать себя в форме.

Ответом на вопрос это не является. Пирло не возражает.

Всё лучше, чем объяснение, что в магазине одежды, супермаркете или страховой конторе до смерти скучно, а все мужчины, с которыми там знакомишься, носят одинаковые причёски, одинаковые татуировки в одинаковых местах и имеют одинаковые перспективы на всю оставшуюся жизнь.

Для Дюссельдорфа этого просто недостаточно. Здесь всё интересное, захватывающее и хорошее слишком близко. Почти под рукой.

Пирло знает, что она видит.

Он скорее высокий, чем низкий, и скорее стройный, чем толстый. Чёрные волосы по-прежнему густые и там, где не заправлены за уши, спускаются до самых скул. Когда они встречались по вечерам, он наверняка выглядел вполне собранным. Уверенным.

Выбираясь куда-нибудь, Пирло обычно пьёт немного.

Разве что его вышвыривают из фирмы, на которой построена вся его карьера и которой он последние восемь лет отдавал по шестьдесят часов в неделю.

Тогда уж — по полной.

К счастью, здесь и сейчас всё это не играет особой роли. Достаточно того, что она видит.

А видит она уж точно не безработного, который за последний час трижды блевал в кустах и вышел из дома лишь потому, что выпивка кончилась, а желудок начал болеть. Не человека, который провалялся в постели два дня. Или три. Сам он уже не уверен.

Как ни считай, он в полном развале.

Кто потеет так, как Пирло, вполне может сойти за человека, только что пробежавшего марафон. А не за того, кто всего четверть часа пытается убежать от хаоса последних дней.

Конечно, Пирло мог бы во всём признаться. Рассказать, откуда он взялся. Чем там занимался. И насколько потерян сейчас.

Но здесь дела ведутся иначе.

Вот так:

— Хочешь выпить кофе с молоком в Canoo? Или вечером — винного шорле?

Анушка склоняет голову набок.

Пирло изображает глубокое сожаление.

— Если я сейчас добегу до фирмы и приму там душ, то уже оттуда не выберусь. У меня слишком крупные и важные дела.

Она понимающе кивает.

Пирло включает улыбку из рекламы зубной пасты. Потом спрашивает так, словно эта мысль только что пришла ему в голову:

— А где ты живёшь?

— Недалеко отсюда, в сторону Гольцхайма.

Удивлённой она не выглядит.

И всё же закончить мысль ему приходится самому:

— Я мог бы быстро принять душ у тебя. А потом вместе пойдём пить кофе.

Она улыбается так, словно это ужасно дерзко.

Так оно и есть. Но строить особые иллюзии здесь незачем.

На следующее утро Пирло возвращается домой уже более или менее в форме. Давно пора.

Анушка оказалась очень добрым человеком.

Пирло — скорее нет.

После душа он очутился с ней в постели и так там и остался. В какой-то момент она, видимо, ушла. Когда Пирло пришёл в себя, то обнаружил, что находится один в чужой квартире и — что удивительнее всего — совершенно трезв.

Свои вещи он нашёл перекинутыми через бортик ванны. Анушка их выстирала и высушила.

Чертовски мило.

Он продолжает так думать и четверть часа спустя, добравшись до своей квартиры в Пемпельфорте.

Тут его отвлекают два жёлтых стикера, приклеенных к двери.

На одном размашистым тонким почерком написано:

«Позвоните мне! Это важно! Пожалуйста! Ева Погоржельская!»

Ниже — номер телефона.

На втором тем же почерком:

«Срочно!»

Пирло уже довольно долго сидит на диване. Смотрит на записки. На восклицательные знаки.

Потом делает вид, будто ему невыносимо трудно заставить себя набрать номер. Он просто не может иначе.

Ни за что не признается, что рад хотя бы какому-то делу.

Тем более самому себе.

Отправить