17 сентября.

Пирло кричит. Софи это постепенно надоедает. Тем более Марле́не фон Шпет кричит в ответ.

— Не могу поверить, что вы позволили нам идти вслепую прямо в ловушку! Собственным защитникам! Не могу поверить! — Это Пирло.

— Я никогда не говорила, что муж меня бьёт! Никогда! Возможно, вам хотелось именно это услышать. Но это уже не моя проблема!

— Вы прекрасно знаете, почему мы исходили из того, что вы подвергались домашнему насилию! Неважно, как и почему, но вы внушили нам именно это и именно таким образом! Вы знали, что мы строим на этом защиту. Ещё как знали!

— А теперь вы говорите об этом после того, как завели моё дело в тупик!

— А почему так случилось? Потому что вы не говорите нам правду! Не говорили с самого начала, не говорите сейчас, вероятно, вообще никогда не говорили!

— Я ни разу вас не обманула. Вы услышали то, что хотели услышать. И всё испортили!

— Но вы знали, что мы будем заявлять об этом в суде! И знали, что всё ударит по нам. Почему ничего не сказали? Не остановили нас?

Её голос срывается:

— Потому что мой защитник сказал, что эта стратегия перспективна! И потому что я наконец хочу отсюда выйти!

Она снова бьёт ладонью по столу. Всё от Одри Хепбёрн давно исчезло. Здесь нет ничего хрупкого. Ничего дамского. Возможно, и спасать уже нечего. Софи некоторое время задаётся вопросом, когда придёт охрана и прекратит шум.

Пирло отбрасывает прядь волос. Голос звучит успокаивающе.

— Госпожа фон Шпет, мы защищаем вас наилучшим образом. Я не просто так это говорю — могу даже обещать. Но нам приходится считаться с реальностью. Мы не можем выдумать что-то, а потом жаловаться, что построенное на выдумке аргумент не сработал. Мы все должны это понимать. Нашей общей целью должно быть не допускать таких ошибок. Вместе. Как команда. Иначе не получится.

Марле́не фон Шпет тяжело дышит, на лбу выступают капли пота. Для душного помещения узкий костюм — неподходящая одежда. И всё же даже сейчас она скорее похожа на диву на красной дорожке, чем на то, кем является: заключённую. Причём с не слишком радужными перспективами.

Пирло прислоняется к стене. Выглядит измученным.

— Знаете, что злит больше всего? Всё это было совершенно не нужно. Нам вообще не требовалось начинать историю с тираном. Она была лишь спасательным кругом на крайний случай. Простым аргументом «во всяком случае».

— Чушь! — ругается Марле́не фон Шпет. — Вы и ваши речи. Уже слышать не могу: довод «во всяком случае».

Пирло невозмутимо продолжает:

— Моя подзащитная, возможно, убила мужа, но во всяком случае это было бы оправданно.

— Я не убивала мужа.

— Знаю, — устало говорит Пирло. — Знаю.

Позже в кафе Ольги Пирло борется с разочарованием большим бокалом пильзнера. Софи ограничивается латте макиато. Пока они молчат и пьют, она просматривает свежие новости. Только две газеты сообщили о допросе в интернете. POST называет его «предсказуемой катастрофой». Другое издание пишет о непримечательном дне судебного разбирательства. Вопросы Пирло никто больше не упоминает. Это лишь показывает, насколько все готовы к обвинительному приговору. Защита уже не привлекает внимания даже тогда, когда терпит крах.

Отправить