18 августа.

— Ещё страчателлы?

— Нет, спасибо.

— Что-нибудь ещё?

— Разве что бокал вина.

— К сожалению, оно закончилось.

— Хм.

— Да.

— Иногда так бывает.

На этом разговор заходит в тупик. Софи и Пирло продолжают смотреть на ночное небо над Пемпельфортом. Позади у них тяжёлый разговор и ещё более тяжёлый вывод. Со дня, когда они встретились с Крамером, Фениной и Соарес, ничего по-настоящему хорошего не произошло. Точнее, вообще ничего хорошего.

Материалы дела они изучили уже несколько раз. В прошлом Данцингера не нашли ничего компрометирующего. Последний визит к Марле́не фон Шпет тоже не дал результата. Слова «Италия», «Генуя» и «Elwood & Watkins» ничего их подзащитной не говорили. Софи и Пирло часами искали информацию в интернете и прессе, но так и не обнаружили связи, которой можно было бы воспользоваться.

Правда, двадцать лет назад WDvS продала в Италию крупную партию строительных материалов. Приготовленный из них цемент собирались использовать в том числе в Генуе. Handelsblatt упомянула об этом вскользь. Но что именно за этим стояло и почему в последние месяцы тема могла вновь заинтересовать компанию, оставалось неясным. Софи позвонила в редакцию, однако репортёра уже не было в живых.

Настоящим лучом надежды казался Шлихтинг — общий личный секретарь Данцингера и фон Шпета. Пирло и Софи звонили ему и по отдельности, и вместе. Его позиция неизменно оставалась прежней: разговаривать с защитниками Марле́не фон Шпет он совершенно не намерен. Полиция допрашивала его во время расследования, но ничего существенного не выяснила. Об итальянской истории его не спрашивали. Сам Шлихтинг тоже о ней не упомянул.

— Может, мы гоняемся за призраком, — спустя некоторое время бормочет Пирло.

— Хм, — отзывается Софи, возвращаясь из кухни.

Вина и правда больше нет. Вечером Паоло принёс им три бутылки примитиво. «Для стимуляции мышления». По загадочной причине от вина ничего не осталось.

Софи тяжело опускается на один из двух деревянных стульев. На втором Пирло повис бесформенным мешком. Удобным это не выглядит. В том числе потому, что стулья неудобные. Более крупные на крошечном балконе не поместятся.

— Можно ещё раз попробовать Elwood & Watkins, — говорит она. — Снова подумать, кого там спросить, что именно они проверяли для WDvS.

— Конечно, — бурчит Пирло без всякого воодушевления.

Он попытал счастья с Сандрой Вагнер, наёмным партнёром дюссельдорфского офиса. Умная. Успешная. И страшно злая на него. Она сообщила, что у неё до сих пор лежат его джинсы, но пусть он даже не думает их забирать. Пирло споткнулся уже об это противоречие. До вопроса о поручении WDvS дело так и не дошло.

После него удачу испытала Софи. Идея состояла в том, чтобы разыграть тот же сценарий, что с Соарес. Практический результат оказался скромным. Едва Софи сказала, что звонит из-за Пирло, Сандра Вагнер повесила трубку. Затем перезвонила, обозвала Софи потаскухой и снова отключилась.

— Как тебе это удаётся? — спросила Софи.

— Что именно? Злить женщин? Или вообще добиваться, чтобы они со мной связались?

— И то и другое.

Пирло не ответил. Но жертву всё же принёс и встретился с Арндтом Зайфертом. Они вместе учились в Университете Генриха Гейне и одновременно сдавали государственный экзамен. Потом оба сделали стремительную карьеру: Зайферт в Elwood & Watkins, Пирло у Омзена. Оба были честолюбивы. Оба высокого мнения о себе. Софи не составило труда догадаться, почему они не особенно любят друг друга.

Тем сильнее она удивилась, когда Пирло согласился поужинать с Зайфертом и расспросить его о деле WDvS. Впрочем, что ещё им оставалось? Дни уходили, а ничего нового не появлялось. Им отчаянно требовалась зацепка.

Когда после встречи Софи пришла в домашнюю контору Пирло, он был в плохом настроении. И пьян.

— Скажу коротко: он ничего не рассказал, — прорычал Пирло. — Во всяком случае, ничего о деле WDvS.

— А о чём?

— Только о тебе.

Софи замерла.

— Обо мне?

Пирло кивнул в сторону кухни, где стояли три бутылки вина.

— Паоло заходил и принёс немного подкрепления для мозга. Будешь бокал?

Она колебалась недолго.

— Давай.

Это было несколько часов назад. С тех пор они крутили дело справа налево, а потом слева направо, но дальше не продвинулись. Не возвращались они и к тому, что Зайферт рассказал о Софи. Точнее, о её семье. О Патрике.

Софи благодарна Пирло за молчание. За свою жизнь она уже несколько сотен раз слышала вопросы об этой истории. Но, возможно, именно поэтому лучше рассказать ему самой. Это наверняка лучше, чем если он узнает от посторонних.

Она вздыхает и смотрит в небо. Звёзды немного пляшут перед глазами.

— Тот разговор с Зайфертом, — начинает она.

— Хм, — бурчит Пирло.

— Что именно он сказал?

— Да какая разница? Зайферт — редкостный придурок.

— Возможно. Но что именно он сказал?

— Что не знает ни о каком деле WDvS у Elwood & Watkins и не имел бы права сказать мне, даже если бы знал. Профессиональная этика и всё такое. Хотя и так понятно, что я в этом ничего не понимаю. Из-за Омзена и всего такого. — Он с трудом выпрямляется. — Как я уже сказал: придурок высшей категории.

Софи смеётся.

— Я не об этом. Что он сказал обо мне? И о Патрике?

— Сказал, что считает смелым моё решение сделать ставку на тебя. Я спросил, что он имеет в виду, а он ответил, что очень показательно: нанимая Софи Малер, я понятия не имею, во что ввязываюсь.

— И во что же, по его мнению, ты ввязываешься?

Пирло вздыхает. Софи отчётливо слышит, как у него плывут слова. И всё же он решает ответить, медленно подбирая их.

— Он сказал, что тебе наверняка тяжело, потому что твой отец — великий Эрнст Малер и отбрасывает огромную тень.

— Это не в счёт, — бормочет Софи.

— Я и ему сказал, что он придурок. А потом он добавил, что вообще неизвестно, долго ли ты продержишься в адвокатуре, и большинство думало, что после случившегося с твоим братом ты всё бросишь.

— А ты что ответил?

— Что он придурок. Ему, кажется, не понравилось. Наверное, не любит, когда ему об этом напоминают.

Софи смеётся. Когда Пирло продолжает, голос у него меняется. Он всё ещё слегка заплетается, но звучит спокойнее. Мягче.

— Я, конечно, слышал слухи. Но, честно говоря, такое меня не интересует. Я хочу работать с тобой. Мне с тобой хорошо работается. Мы хорошая команда. Тут Старик был прав. Всё остальное пока не моё дело. Захочешь — расскажешь. Не захочешь — не расскажешь. А если кто-то вроде этого придурка заговорит со мной об этом, я всё равно его проигнорирую.

— Хорошо, — говорит Софи. — Спасибо.

Она искренна. Некоторое время смотрит на звёзды.

— Что ты знаешь?

— У тебя был старший брат, который несколько лет назад погиб в результате несчастного случая.

Софи кивает в темноту.

— Патрик умер четыре года назад. Он был старше меня на три года. Значит, сейчас мне столько же, сколько было ему в день смерти.

Она вздыхает. Смахивает слезу. Потом берёт себя в руки.

— Распределение ролей дома всегда было ясным. Патрик — наследник престола. Он сын Эрнста Малера, а значит, предназначен для великих дел. То, что ему тяжело давалась эта роль, для отца было второстепенно. По-моему, он просто верил: Патрик со временем её освоит — хотя бы потому, что обязан. Патрик старался соответствовать. И никого не интересовало, легко ему или нет. Всё было лишь очередной ступенью на пути к партнёрству в «Малер и Мюллер». Окончить школу ему удалось с огромным трудом. Потом отец записал его в Дюссельдорфский университет, отправил в Гарвард и Оксфорд. Вот в каком мире должен был вращаться Патрик: элитные университеты, элитные люди, сыновья и дочери основателей других крупных фирм.

Большую часть происходящего я наблюдала издалека. Моё детство было беззаботным. Всё давление лежало на Патрике. Я могла когда угодно начинать и бросать плавание, верховую езду или балет. Патрик обязан был играть в гольф, фехтовать и прежде всего заниматься парусным спортом.

Она замолкает. Пирло ничего не говорит, только слушает.

— Я точно не знаю, — спустя некоторое время продолжает Софи. — Но думаю, мой брат был глубоко несчастным человеком. Нет. Я в этом уверена. Когда мне доводилось видеть его в редкие минуты покоя, он всегда сидел где-нибудь один и читал. Он любил истории Карла Мая. Когда я была маленькой, часто читал их мне вслух. С этими книгами он мог проводить часы. Наблюдая за ним, я видела: он казался несравнимо спокойнее, чем на всех остальных встречах и обязательных мероприятиях. Одним из таких обязательств было участие в регате Дюссельдорф — Рурорт Дюссельдорфского яхт-клуба.

Софи замечает, что говорит всё быстрее. Ей хочется покончить с этим как можно скорее.

— Патрик выступал вместе с Кристианом Сарториусом, молодым ассоциированным юристом «Малер и Мюллер», на яхте, рассчитанной на экипаж из двух человек. Погода стояла скверная. Шёл дождь, дул сильный ветер. На повороте у Кайзерсверта они пошли на рискованный обгон. Патрик работал с парусом, Кристиан Сарториус стоял у руля. Когда яхту внезапно начало бросать из стороны в сторону, Патрик споткнулся и зацепился ногой за канат. Он упал за борт, и его затянуло под корпус. Когда Сарториус подвёл яхту к берегу, Патрик уже утонул.

Софи всхлипывает. Через некоторое время чувствует руку Пирло на плече.

— Мне очень жаль, — бормочет он.

— Спасибо.

Она вытирает слёзы краем футболки.

— Отец обрушился на Сарториуса с тяжёлыми обвинениями. Заявил, что манёвр был слишком рискованным. Что тот не должен был оставаться у руля. Должен был перерезать канат. Прыгнуть следом. Сделать хоть что-нибудь. Прокуратура начала расследование по подозрению в причинении смерти по неосторожности. Отец всеми силами подогревал это расследование. Подключил свои связи. Вскоре и пресса стала спрашивать, не «пожертвовал» ли Сарториус моим братом из страха за собственную жизнь. Его публично заклеймили трусом. Разумеется, он потерял работу в «Малер и Мюллер».

Вскоре после этого он купил билет в Буэнос-Айрес. Наверное, просто больше не выдерживал здешнего хаоса. У него был и обратный билет. И всё же прокуратура сочла, что он может скрыться. Сарториуса поместили в следственный изолятор. На второй день он покончил с собой.

Софи умолкает. Пирло тоже.

— Тогда я ещё училась — на юридическом. В отличие от Патрика, у меня был выбор, и я могла заняться чем-нибудь другим. Но тяга к праву у нас, видно, семейная. До смерти Патрика моё обучение никого особенно не интересовало. В отличие от брата, я всегда училась хорошо. Мне никогда не приходилось пользоваться связями отца, чтобы чего-то добиться. Но, опять же в отличие от Патрика, никого это особенно не волновало. И я не считала это плохим. Наоборот, равнодушие родителей всегда казалось мне формой свободы.

После смерти Патрика я словно провалилась в яму. Не знала, хочу ли заканчивать учёбу. Вообще не хотела иметь ничего общего со всем этим правом, мечтала резко оборвать прежнюю жизнь, уехать далеко и заняться чем-нибудь совершенно иным. Начать новую главу. Во всяком случае, я думала именно об этом.

Кристиан Сарториус покончил с собой через две недели после смерти моего брата. Я узнала об этом на тренировке по кикбоксингу. Оттуда побежала домой, но внутрь не вошла. Вместо этого продолжала бежать до рассвета, вдоль и поперёк по всему городу. На следующее утро села за стол к родителям и объявила, что отныне буду заниматься только уголовным правом.

Отправить