Часть шестая

8 сентября. Четвёртый день процесса.

Массивное тело Данцингера заполняет свидетельское кресло. Костюм сшит на заказ. Дорогой. Со вкусом. Контраст между изысканной тканью и тем, что находится под ней, бросается в глаза.

Есть и ещё одна неприятность: Данцингер чудовищно потеет. Самого его это, похоже, ничуть не беспокоит. Остальным приходится терпеть.

Йохен-Норберт Данцингер, шестьдесят два года, первоначально был третьим человеком в WDvS.

Вайс. Данцингер. Фон Шпет.

Затем Вайс умер от опухоли мозга, а фон Шпет был убит. Остался Данцингер.

Прежде роли распределялись чётко. Фон Шпет был лицом компании. Обольстителем. Продавцом. Данцингер держался в тени. Отвечал за материалы и расчёты. Трезвомыслящий. Работяга.

Рядом с фон Шпетом ему почти не доставалось блеска. Возможно, именно поэтому теперь, когда внимание наконец обращено на него, Данцингер начинает с анекдота.

Когда они с фон Шпетом были детьми, в 1968 году певица Дорте выпустила хит «Лучше бы ты остался в Дюссельдорфе». В припеве пелось примерно следующее: «Лучше бы ты остался в Дюссельдорфе, красавчик-плейбой, ковбоем тебе не стать. Лучше бы ты остался в Дюссельдорфе — так было бы лучше для тебя и для Дюссельдорфа на Рейне».

Безобидный шлягер, который появляется в дюссельдорфских музыкальных подборках с той же неизбежностью, что и песни Toten Hosen.

Фон Шпет умело этим воспользовался. Время от времени он приходил на мероприятия в чёрном стетсоне и объявлял себя ковбоем, который всё-таки остался в Дюссельдорфе на Рейне.

Бульварная пресса была в восторге.

— И совершенно справедливо, — говорит Данцингер.

Он, кажется, искренне этим доволен.

Пирло приподнимает бровь. Софи делает записи. Марле́не фон Шпет без всякого выражения смотрит на мужчину, который представляет себя лучшим другом и главным знатоком её мужа.

Судя по его рассказу, вероятно, так оно и было.

Вскоре у палаты не остаётся вопросов.

Прокуратура тоже удовлетворена.

Данцингер описал фон Шпета как экстраверта. Человека с характером, которого тем не менее любили все. Настоящего солнечного человека — таких в Рейнской области обожают. Достаточно успешного, чтобы быть кем-то особенным, и достаточно приземлённого, чтобы не тыкать этим каждому в лицо.

Зато подсудимой достаётся сполна.

Данцингер рисует её настоящей Ксантиппой: здесь несчастна, там недовольна, вечно ищет повод для ссоры.

Для защиты это плохо.

Затем наступает очередь Пирло.

Он откашливается. Сейчас ему хотелось бы подняться, пройти через зал, остановиться перед Данцингером, драматично вдохнуть и обрушить на него град вопросов.

К сожалению, это невозможно.

Немецкое правосудие вершится сидя.

Поэтому Пирло послушно ждёт, пока председательствующий включит его микрофон. Затем дружелюбно улыбается Данцингеру.

И начинает.

— Господин Данцингер, как долго вы знали погибшего?

— Возражаю против вопроса, — ворчит Гробулла. — Всё это уже выяснено.

Председательствующий смотрит на Пирло поверх очков.

— Действительно выяснено. Точнее говоря, это был один из первых вопросов, которые я сам задал свидетелю. Постарайтесь избегать повторений, господин доктор Пирло.

— Я знаю, что этот вопрос уже звучал, — невозмутимо отвечает Пирло. — И всё же хочу задать его ещё раз.

— Тогда я снова возражаю. И на всякий случай заранее возражаю против всех последующих повторений, — говорит Гробулла.

Председательствующий судья Адамс выглядит оскорблённым. Такого развития событий он явно не ожидал.

— И зачем это нужно, позвольте спросить?

— Я не обязан вам этого объяснять. Если защита считает необходимым повторно задать свидетелю определённый вопрос, это находится в пределах её процессуальных прав. Вы ведь не станете всерьёз запрещать нам следовать избранной стратегии?

— Какая ещё стратегия, — сердито бормочет Гробулла.

К счастью для него, микрофон выключен.

— Хорошо, — произносит Адамс, поправляя тонкими пальцами оправу. — Но держитесь в разумных пределах.

— Разумеется.

Пирло снова поворачивается к Данцингеру.

— Итак, как долго вы знали погибшего?

На губах Данцингера появляется тонкая улыбка.

— Почти сорок один год. Мы познакомились в девятнадцать лет, на первой неделе первого семестра в Университете Генриха Гейне.

— Что вы изучали?

— Оба архитектуру. Хотя в моей семье не все обрадовались такому выбору.

— Почему?

— До меня наша семья, можно сказать, была врачебной династией. Мужчины оканчивали медицинский факультет, а потом открывали собственные практики.

— А женщины?

— Женщины — нет.

Пирло кивает и делает вид, что записывает. Так у всех появляется время осмыслить: говоря о семье, Данцингер в первую очередь имел в виду самого себя.

Свидетель выглядит чрезвычайно довольным.

Пирло сомневается, что остальные воспринимают его рассказ так же. А ведь они только начали.

— А в семье Флориана фон Шпета?

— Похожая история. Фон Шпеты зарабатывали на биржевых операциях и создали классическую компанию по управлению капиталом. Дети затем приходили работать в семейную фирму.

— И женщины? — спрашивает Пирло.

— И женщины, — отвечает Данцингер.

Если он и замечает подтекст, то ничем этого не показывает.

Пирло видит, что Гробулла начинает беспокоиться, и решает пока не испытывать его терпение.

— Вернёмся к вам и господину фон Шпету. Вы успешно окончили университет?

— Оба. Мы закончили в начале семидесятых.

— Золотое время для строительной отрасли, — замечает Пирло.

Это не вопрос, но Данцингер всё равно отвечает. Он снова чувствует под ногами надёжную почву.

Именно этого Пирло и добивается.

— Без сомнения. Нам не всегда приходилось легко, но мы просто заставили удачу прийти к нам.

Данцингер удовлетворённо кивает. Большего самовосхваления на свидетельском месте он позволить себе не может.

— Кто предложил основать WDvS?

— Вайс. В университете он был нашим преподавателем и всего на несколько лет старше нас. Мартин Вайс к тому времени уже преподавал в Сорбонне и в Независимом университете Буэнос-Айреса. По возрасту он казался нам ещё более или менее близким, но во всём остальном оставался недосягаемым примером.

— Почему Вайс решил привлечь к делу вас, двух молодых людей?

Гробулле это не нравится.

Он раздражённо вскидывает руки.

— Какое отношение всё это имеет к убийству Флориана фон Шпета?

Председательствующий его игнорирует.

— Ответьте на вопрос, — говорит Пирло. — Пожалуйста.

Данцингер улыбается.

— Не думаю, что здесь есть какая-то тайна. У Вайса была идея, и ему требовались молодые люди, готовые много работать. Сам он, будучи обычным университетским преподавателем, не располагал значительными средствами. Поэтому дал шанс нам с фон Шпетом и наверняка одновременно заручился финансовой поддержкой наших семей.

Он ненадолго замолкает.

— Сочетание было удачным: знания и международные связи Вайса, наши с Флорианом амбиции и деньги. Проект с самого начала опирался на прочный фундамент и мог развиваться естественно. Что в итоге и произошло.

— Какими были ваши отношения с Мартином Вайсом?

— Дружескими. Его смерть от рака пятнадцать лет назад стала для меня тяжёлым потрясением.

Данцингер делает небольшую паузу.

Пирло позволяет ему.

— А какими были ваши отношения с Флорианом фон Шпетом?

Данцингер медлит.

— Флориан был моим лучшим другом. Да, мы были совершенно разными людьми. Он — явный жизнелюб. Я — скорее человек цифр и порядка. Но благодаря этим различиям компания росла и развивалась. Тем более что общего между нами тоже было немало. Мы оба считали себя свободными людьми, творцами в своей области.

Данцингер продолжает с воодушевлением.

— Мы вместе пережили все взлёты и падения. Создали и развили чрезвычайно успешную компанию. Конечно, мы не всегда были согласны друг с другом. Иногда у нас возникали разногласия. Но в целом между нами нельзя было просунуть и листа бумаги — пока Флориана так внезапно и ужасно не вырвали из жизни.

Его взгляд перемещается к скамье подсудимых.

Марле́не фон Шпет смотрит на него без всякого выражения.

Пирло задаёт следующий вопрос.

Тонкий лёд.

— Как вы воспринимали отношения Марле́не и Флориана фон Шпетов?

Данцингер вздыхает.

— Как трудные. Флориану было уже сорок пять, когда он познакомился с ней. До этого я всегда считал его вечным холостяком. В какой-то момент стало ясно, что в этом отношении наши жизненные пути разойдутся. Я познакомился с женой в двадцать шесть лет. В тридцать уже был женат. Флориан был свидетелем на нашей свадьбе. Сам он тогда даже не помышлял о постоянных отношениях.

Данцингер улыбается.

— Он был искателем приключений. И, как вам известно, охотно выставлял это напоказ. Бульварная пресса веселилась от души, хотя сам Флориан, вероятно, веселился ещё больше.

Данцингер погружается в мечтательную улыбку. Затем замечает это и торопливо проводит рукой по глазам.

— Я уже давно не надеялся когда-нибудь познакомиться с возможной госпожой фон Шпет, когда внезапно появилась Марле́не Погоржельская.

Фамилию он произносит жёстко. Драматично.

Так говорят о болезни, которой не пожелаешь даже злейшему врагу.

— Она была больше чем на двадцать лет моложе Флориана и, если можно так выразиться, относилась к числу женщин, которых часто встречаешь в дюссельдорфских барах. Немного модель, немного снимается для журналов. То роман с футболистом, то с менеджером. Особенной глубины я в ней не замечал.

Он пожимает плечами.

— Её девизом, кажется, было: «Веселиться, пока платит кто-нибудь другой». А Флориан превосходно умел платить. Work hard, play hard — так он мне это объяснял. В какой-то момент Марле́не стала постоянной частью компании, с которой он ходил по Старому городу и порту. Как одно привело к другому, я, откровенно говоря, так и не понял. Но с результатом пришлось смириться. Вскоре они действительно поженились.

— Это был счастливый брак? — спрашивает Пирло.

— Нет, — отвечает Данцингер. — Определённо нет.

— Почему, по-вашему? — вмешивается Адамс.

Это его заседание. Он решает, кто и когда задаёт вопросы. Формально всё в порядке. И всё же Пирло раздражён тем, что председательствующий лишает его инициативы.

Данцингер косится на неподвижную Марле́не фон Шпет.

— Не думаю, что подсудимая по-настоящему любила Флориана. Деньги и всё остальное — несомненно. Возможности. Образ жизни. Но самого Флориана как человека? Не знаю. Не думаю. Скажем так: при всём желании я не могу себе этого представить.

— На чём основан этот вывод? — спрашивает Пирло.

Председательствующий не вмешивается, хотя Пирло предлагает свидетелю обосновать трудно доказуемое отсутствие чувства.

Данцингер вздыхает.

— На чём вообще основываются подобные выводы? Например, на том, как она на него смотрела.

Он трёт лоб. Изворачивается.

Строительному магнату нелегко публично говорить о чувствах.

— Не знаю, как это выразить. В её глазах просто не было… как бы сказать… настоящей любви. А потом эти постоянные ссоры. Они всё время ссорились.

— Из-за чего?

— Теперь уже точно не помню. Всегда находился какой-нибудь повод. Она упрекала его в том, что он уделяет ей слишком мало внимания. Он считал её неблагодарной и подозревал в изменах. Она чувствовала, что её недостаточно ценят. Он — что его используют.

— Вам лично доводилось присутствовать при таких ссорах?

Данцингер фыркает.

— Разумеется.

— Больше одного раза?

— Больше дюжины.

— Как всё происходило?

— Откуда мне знать, — ворчит Данцингер. — Они просто ссорились. Один обвинял другого в одном, другой первого — в чём-нибудь ещё.

— Значит, один предъявлял претензии другому, а тот отвечал своими?

— Да, именно так.

— То есть обвинения были взаимными?

Данцингер запинается.

Возникает крошечная пауза.

Пирло немедленно в неё вклинивается:

— Я понял вас так, что претензии предъявляли оба. Что ссора шла с обеих сторон. Верно?

— Конечно, — бормочет Данцингер. — Но чаще начинала Марле́не.

И тут же уточняет:

— Подсудимая.

Пирло не цепляется за поправку.

— Что происходило дальше?

Данцингер ищет помощи у председательствующего.

— Что я должен на это ответить?

Адамс касается очков.

— Насколько я понимаю вопрос защитника, он хочет узнать, как развивалась ссора между супругами фон Шпет. Вам следует ответить. Откровенно говоря, вопрос не кажется мне особенно сложным.

— А мне кажется, — вмешивается Гробулла. — Мы ведь не знаем, какую именно ссору имеет в виду защита.

— В каком смысле? — спрашивает Адамс.

— Мимолётную перепалку? Принципиальный конфликт? В доме? На улице? Откуда мне знать? — быстро перечисляет Гробулла.

— Тогда я уточню.

Пирло решается.

Можно ещё долго ходить вокруг да около.

А можно спросить о главном.

— Господин Данцингер, вы когда-нибудь видели, как господин фон Шпет поднимал руку на жену?

Краем глаза Пирло замечает, как Гробулла нажимает кнопку микрофона.

Но Данцингер отвечает быстрее:

— Нет.

Всё происходит именно так, как должно.

Через мгновение микрофон Гробуллы уже включён.

— Возражаю! Что вообще означает «поднял руку»?

Адамс кивает.

— Господин доктор Пирло, уточните вопрос.

Пирло тоже кивает.

— Господин Данцингер, сколько раз господин фон Шпет бил жену в вашем присутствии?

— Возражаю!

Гробулла уже почти кричит. По зрительским рядам проходит шум. Лицо прокурора наливается красным.

С него действительно довольно.

— Господин председательствующий, защита не может сначала задавать расплывчатые вопросы, которых никто не понимает, а затем сразу переходить к наводящим.

Адамс снова касается очков, на этот раз гораздо энергичнее.

— Господин доктор Пирло, тщательнее формулируйте вопросы. Вы прекрасно знаете, что допустимо, а что нет.

Пирло примирительно поднимает руки.

— Больше не повторится. Сформулирую иначе. Господин Данцингер, бил ли господин фон Шпет свою жену в вашем присутствии?

Свидетель отворачивает голову.

Голос Пирло следует за ним:

— Бил или нет?

Пальцы Данцингера быстро барабанят по маленькому столику перед креслом.

— Откуда мне знать?

— Именно это мы и пытаемся выяснить: что вам известно?

Данцингер раздражённо закатывает глаза.

— Дайте мне договорить. Откуда я знаю, что именно вы называете ударом?

Пирло изображает удивление.

— Как это понимать?

Пальцы Данцингера стучат ещё быстрее.

— Где удар, где толчок, а где просто попытка поставить человека на место — или как вы ещё хотите это называть. Особенно в браке!

По залу проходит ропот.

Пирло ждёт.

Нарочито медленно перекладывает бумаги, позволяя последним словам свидетеля подействовать.

Затем резко меняет направление:

— А лично вы хорошо относитесь к Марле́не фон Шпет?

Ответ Данцингера вылетает мгновенно:

— Конечно нет. По-моему, подсудимая отняла у Флориана лучшие годы жизни. В каком-то смысле не удивительно, что в конце концов она отняла и саму жизнь.

Председательствующий собирается призвать свидетеля к порядку, но Пирло отмахивается.

Следующий вопрос важнее.

— Кому, собственно, принадлежит WDvS?

Данцингер отвечает без промедления:

— Мне.

— На данный момент?

— Не только на данный момент. Вообще.

Пирло поднимает лист из материалов дела.

— У меня в руках учредительный договор WDvS. Вы с ним знакомы, верно? В конце концов, речь идёт о вашей компании.

Данцингер кивает.

— Можете объяснить, что, согласно этому договору, происходит в случае смерти одного из двух управляющих участников?

Данцингер ищет помощи у прокуратуры.

Гробулла качает головой. Возражать он не собирается.

Данцингеру придётся отвечать.

— Компания ликвидируется? — уточняет Пирло.

— Не знаю. Не думаю. Нужно спросить нашего адвоката.

Пирло хмурит лоб.

— Но только что вы с большой уверенностью заявили, что компания принадлежит вам. На чём основывалась эта уверенность? Разве вы не обсуждали положение дел с адвокатом?

Взгляд Данцингера меняется.

В нём появляется неуверенность.

И злость.

— Обсуждал.

— И адвокат, возможно, сообщил вам, что после смерти Флориана фон Шпета общество подлежит ликвидации? Господин Данцингер, напоминаю: мы можем вызвать этого адвоката в суд в качестве свидетеля.

Данцингер качает головой.

— Нет, такого он не говорил.

Затем уточняет:

— Я имею в виду, он не говорил, что общество ликвидируется.

— А что он сказал?

— Что оно продолжает существовать.

— Каким образом?

Данцингер выпрямляет спину.

— Если я правильно понял адвоката, после смерти управляющего участника его доля переходит супругу. Супруг получает половину имущества компании. Мы всегда собирались изменить этот пункт, но по известным причинам не успели.

Данцингер бросает на Марле́не фон Шпет мрачный взгляд.

Пирло не обращает на это внимания.

— Какова была доля Флориана фон Шпета в WDvS?

— Пятьдесят процентов, — отвечает Данцингер, скрипя зубами. — Так решили после смерти Мартина Вайса. Одна половина принадлежала Флориану, другая — мне. После смерти Флориана половина компании должна была перейти его жене. Именно это вы хотите услышать.

— В уголовном процессе мы обязаны устанавливать истину, господин Данцингер. Я хочу услышать лишь то, как всё обстоит на самом деле, — невинно отвечает Пирло.

Он делает короткую паузу.

— Позвольте уточнить. Ранее вы заявили, что WDvS принадлежит вам. Так ли это? Или половина компании всё-таки принадлежит моей подзащитной?

Данцингер снова выпрямляется и застывает в кресле как свеча.

— Адвокат сказал, что это не так.

— Почему?

— Потому что Марле́не убила собственного мужа и как убийца недостойна наследования!

Пирло тонко улыбается.

— Моя подзащитная недостойна наследования, и вся компания достаётся вам.

Это не вопрос.

Данцингер не отвечает.

В зале стоит тишина.

— И ещё одно, — говорит Пирло. — Кто заявил в полицию на Марле́не фон Шпет?

Данцингер измотан. Последние силы он вкладывает в упрямый взгляд, который бросает сначала на защитников Марле́не, а затем на неё саму.

— Я.

Отправить