Рияду Хатибу было двенадцать, когда из лагеря беженцев в Ливане он попал в незнакомую страну. Он понятия не имел ни что это за страна, ни где она находится.

Вообще он мало что знал о людях и окружающем мире. Зато хорошо знал войну: как звучит дом, обрушивающийся под миномётным огнём; как по свисту бомбы определить, сколько времени остаётся, чтобы найти укрытие до взрыва; как подавить рвоту, вытаскивая деньги из карманов лежащего на улице трупа, чтобы купить еды на чёрном рынке.

Он знал, как выглядит открытый перелом. Как звучит пулемётная очередь. И каково хоронить брата или сестру. Ему пришлось делать это пять раз — пока он не остался единственным ребёнком в семье, который ещё был жив.

В Германии войны не было. Рияду сразу понравилась эта страна. Ещё больше ему понравилось то, что она могла предложить.

К его собственному удивлению, этим оказалось образование.

Рияд никогда особенно не тянулся к книгам. Книги редко помогают выжить здесь и сейчас — во всяком случае, когда в тебя стреляют. В Ливане он два года ходил в начальную школу. Потом хаос поставил крест на дальнейшей учёбе.

В лагере беженцев он чистил обувь, развозил хлеб, вычищал выгребные ямы и стирал бельё. Каждый день. Именно в таком порядке.

В Германии его определили в третий класс. Все остальные дети были на три года младше и уже умели читать, писать и считать.

Рияд не умел.

И всё же через год его перевели в следующий класс, а ещё через год — в среднюю школу. Математика давалась ему тяжело, но он стиснул зубы, получил аттестат, а затем и свидетельство о среднем образовании.

К восемнадцати годам он говорил по-немецки с рейнским выговором, встречался с блондинкой из своего класса, пил альтбир и ходил на карнавал.

Рияд-беженец стал дюссельдорфским парнем.

Через год он женился на ливанке из деревни по соседству с той, где выросли его родители. Столько традиции всё-таки следовало сохранить.

Вскоре Марьям Хатиб забеременела. Чтобы содержать семью, Рияд освоил профессию крановщика и пошёл работать на стройку.

Работа была тяжёлой и плохо оплачивалась. Он не сдавался, трудился больше остальных, а замечали его меньше. Что бы он ни делал, он по-прежнему оставался «арабом».

На стройке работало много иностранцев, прежде всего выходцев из Восточной Европы: албанцы, поляки, словенцы, словаки, чехи. Позднее появились рабочие из арабских стран — в основном беженцы, каким когда-то был и сам Рияд: иракцы, иранцы, палестинцы. Были среди них и ливанцы.

Но Рияд оказался первым, кого там стали воспринимать как араба. Благодаря дружелюбному характеру он ладил со всеми, и потому для большинства так и остался просто Арабом.

Это прозвище он носил как почётный титул.

История с бюро началась во время большого строительного кризиса середины девяностых. Почти все компании сокращали работников. Как всегда, при отборе на увольнение первыми попадали слабейшие звенья цепи — иностранцы.

Рияда волна увольнений поначалу миновала. Во-первых, он давно работал в компании. Во-вторых, после Мохаммеда, которого дома звали Махмедом, у них с женой родился второй сын — Ахмид.

Строительная отрасль была суровой, но не бессердечной. Молодого отца двоих детей не хотели выбрасывать на улицу.

Других — хотели.

Первым к Рияду за помощью пришёл палестинец Валид. Он боялся, что его депортируют на родину, если он больше не сможет подтвердить наличие постоянной работы. Поскольку в Палестине снова бушевала война, Валид спросил Араба, не поможет ли тот составить заявление о предоставлении убежища.

Араб считался человеком добрым и умным. Его видели с немецкой газетой. Кто умеет читать по-немецки, возможно, умеет и писать. А это могло только пригодиться.

Через месяц заявление одобрили.

Вскоре Рияд Хатиб уже едва справлялся с заказами. Заявления о предоставлении убежища быстро отошли на второй план. Людям, оставшимся без работы, прежде всего требовались деньги.

Рияд охотно и быстро помогал оформлять пособие по безработице. Взамен брал только благодарность и комиссионные. Его услуги не были ни дешёвыми, ни дорогими — именно так и должен работать хороший специалист.

Араб к тому времени им и стал: специалистом по заявлениям.

Когда через полгода уволили и его, на финансовом положении семьи это почти не отразилось. Для бюро, устроенного за кухонным столом в квартире Хатибов в Мёрзенбройхе, увольнение даже стало решающим прорывом.

Вскоре через их кухню ежедневно проходило до тридцати человек. Среди клиентов появились и первые немцы.

Конечно, можно было отправиться в ведомство и попросить помощи там. Но куда разумнее было довериться человеку, которого считали специалистом и которому — что немаловажно — уже доверяли другие.

У истоков великой идеи нередко лежит удивительно маленькая случайность.

В случае Чандурасилу Нахасапрапилариана такой случайностью стала простая перестановка букв. Как и многие пакистанские имена, его имя было сложным.

Чанду, как он представлялся, пришёл ранним вечером выходного дня, который для Рияда Хатиба был обычным рабочим, и попросил помочь заполнить заявление на пособие по безработице.

Рияд всегда старался работать быстро и без ошибок и ещё сильнее этим гордился. Но под конец, одурев от вечерней усталости, перепутал одну из многочисленных гласных: Нахасапрапилареан вместо Нахасапрапилариан.

Ни он, ни Чанду ошибки не заметили.

Через месяц пакистанец вернулся и пожаловался, что ведомство до сих пор не ответило. Было утро, и Рияд посоветовал позвонить туда напрямую. Он выпроводил из кухни жену и двух игравших мальчиков и остался слушать разговор.

Сотрудница ведомства не производила впечатления особенно умной, зато оказалась услужливой. Она извинилась перед господином Нахасапрапиларианом за то, что его имя внесли в документы как Нахасапрапилареан. Отныне пособие будет перечисляться на указанный им счёт в городской сберкассе Дюссельдорфа.

Он должен понимать: сейчас поступает настоящий поток заявлений от пакистанцев, которые до потери работы трудились с выплатой взносов на социальное страхование и потому имеют право на поддержку в это трудное для всех время. Имена отличаются лишь незначительно, а иногда совпадают полностью, поэтому подобные ошибки постоянно случаются, хотя, конечно, происходить этого не должно. Ей очень жаль, и она надеется, что господину Нахасапрапилариану не причинили особых неудобств.

И так далее.

После разговора Чанду и Рияд долго смотрели друг на друга.

Оба пытались осмыслить услышанное.

В тот же день они открыли для Чандурасилу Нахасапрапилариана счёт в «Фольксбанк Дюссельдорф» и снова подали заявление на пособие.

Вскоре поступили первые деньги.

Чанду из безработного экскаваторщика превратился в вполне обеспеченного безработного с двойным доходом.

Рияд Хатиб обнаружил золотую жилу.

Правда, далеко не всем везло так, как Чанду. Мало кто мог явиться в ведомство с тем же самым — настоящим — удостоверением и подать второе заявление. Но вскоре выяснилось, что и эта проблема решаема.

Через знакомого со времён лагеря беженцев Рияд связался с бывшим сотрудником ливанской военной администрации, который теперь тоже жил в Германии.

Рияд ненавидел всё, что было связано с солдатами и войной. Но он был ещё и деловым человеком.

Военный умел подделывать любые документы.

Его взяли в дело, и лавочка заработала.

Ещё как.

Когда Яссир Бен Хамид впервые зашёл к Рияду Хатибу выпить чаю, бюро уже превратилось в золотую жилу. Каждый день Рияд подавал для клиентов не меньше десяти заявлений на пособие.

На того, кто приносил два банковских счёта и два удостоверения, оформляли два заявления в Дюссельдорфе. Если документов было больше, заявления подавали ещё и в Дуйсбурге, Эссене, Оберхаузене — где угодно.

Если обман раскрывался, пойманный объяснял всё перестановкой букв, к которой не имел никакого отношения.

Немецкий язык — трудный язык. Я не понимать. Заявление — сложный немецкий.

Если обвинение всё-таки предъявляли, а власти проявляли достаточно рвения, чтобы поинтересоваться организаторами, пойманные молчали как каменные.

За мошенничество с социальными выплатами давно никого не отправляли в тюрьму. Они возвращали деньги, печатали новые удостоверения и снова вступали в лотерею.

Араба никто не выдавал. Слишком сильны были благодарность и страх перед теми, кто мог его защищать.

Шутка заключалась в том, что долгое время его не защищал никто.

Яссир Бен Хамид твёрдо решил это изменить.

Рияд Хатиб сразу понял, что пробил его час.

Бен Хамиды были тунисцами с турецкими корнями, которые чтили, давая детям турецкие имена. Этим они были известны.

Кроме того, они вымогали деньги за защиту, контролировали проституцию, торговали наркотиками, переправляли краденые автомобили и, по слухам, совершали заказные убийства.

Всё вместе обеспечило им определённую репутацию.

Поэтому разговор получился коротким и деловым. Всю оставшуюся жизнь Рияд вспоминал его с приятным чувством.

Яссир объяснил, что Бен Хамиды хотят забрать бизнес себе. Однако Араб уже стал местной институцией — гарантией хорошей и молчаливой работы. Его нельзя было просто заменить.

К тому же двое сыновей Араба уже умели ходить и говорить и помогали скреплять и подшивать заявления. У Хатибов было семейное предприятие.

Это вызывало уважение.

Да и налаженные процессы было не так-то просто заменить — взять хотя бы военного, который делал документы.

Не возражает ли Рияд?

Он высоко оценил уже то, что его спросили.

Нет, ответил Рияд.

Через три дня торс военного исчез на свалке металлолома, а изготовлением паспортов занялись Бен Хамиды.

С тех пор Рияд Хатиб работал на них. Он получал фиксированную сумму каждую неделю, по-прежнему мог оставлять себе достаточно денег сверх неё и больше никогда не беспокоился о финансах.

— Хорошие были годы, — бормочет Ахмид.

Он вытирает слезу. Они сидят в Кайзерсверте на рейнской дамбе.

— Золотое время, — добавляет он.

А потом:

— Время до твоего появления.

На самом деле рождение Пирло ничего не изменило. Когда через восемь лет после Ахмида он неожиданно появился на свет, семейный бизнес уже работал как часы.

Обстановка в мире помогала ему изо всех сил. Постоянно где-нибудь шла война, приводившая в Германию несметное множество новых людей. Один экономический кризис за другим приносил новых безработных. А не реже чем раз в четыре года немцы меняли всевозможные законы.

Для этого требовались новые бланки.

А значит, появлялись новые возможности.

Рияд Хатиб придавал большое значение школьным успехам сыновей. Оба, как и он сам, окончили школу, получив свидетельство о среднем образовании. Затем на бумаге прошли обучение в одной из принадлежавших Бен Хамидам автомастерских.

На деле же, едва достигли подходящего возраста, начали работать в семейном предприятии.

Для маленького Рамзеса там не только не было места — он и сам не проявлял особого интереса к степлерам и дыроколам.

Поскольку лавочка процветала, никого это не беспокоило. Тем более малыш с энтузиазмом подхватил отцовский курс на образование.

Где бы его ни видели, в руках у него всегда была книга.

Он читал, считал, писал.

Никто особенно не заметил, как он прошёл начальную школу и гимназию, ни разу не оставшись на второй год.

Когда Рамзес сдал выпускные экзамены, в его среднем балле перед запятой стояла единица.

К тому времени Рияд Хатиб уже не мог не замечать способностей сына и лопался от гордости.

Особенно когда тот решил поступить в университет и изучать право.

Через несколько лет Рамзес Хатиб с отличием сдал государственный экзамен и получил докторскую степень.

Семейное предприятие прекрасно обходилось без него.

Захоти он — перед ним были бы открыты все двери.

— Это было до того, как ты навлёк на нас позор, — огрызается Ахмид.

— Ах, Ахмид, — говорит Пирло, — просто помолчи хоть раз.

К его большому удивлению, брат действительно замолкает.

И даже отвозит его домой, чтобы Пирло успел подготовиться к следующему дню суда.

Во всяком случае, подготовить то немногое, что вообще поддаётся подготовке.

Отправить