Когда Софи выходит из автобуса в Пемпельфорте, внутри у неё пусто. Конечно, она понимает: никакой трагедии не произошло. По-настоящему ведь ещё почти ничего не случилось. Да и ждать, что судебный процесс на практике будет идти точно так же, как в теории, было бы наивно.

Но лучше ей от этого не становится. И это злит.

Вдобавок она всерьёз нервничала и даже не сумела скрыть этого от подзащитной. Уже одного такого провала вполне достаточно для основательной злости.

Хорошо хоть есть на кого её направить. На человека, который виноват в том, как прошло это утро. На Пирло. Её начальника. Негодяя.

Правда, Софи даже не знает, застанет ли его в этой трагикомической, наполовину обставленной смеси гостиной и адвокатской конторы. Но идти туда всё равно придётся.

В квартире Пирло остался маленький чёрный блокнот Moleskine. Туда они записали вопросы защиты к Эурельо Гомесу, садовнику фон Шпетов и первому свидетелю обвинения.

История с блокнотом раздражала Софи ещё вчера. Пирло действительно до сих пор записывал всё важное от руки. А потом оставлял блокнот где придётся.

За последние недели Софи успела проникнуться бесконечным уважением к сотрудникам Омзена, которым прежде доводилось работать с Пирло. Потом уважение сменилось бесконечным сочувствием. А сочувствие — злостью.

— Мне просто так нравится, — ответил Пирло, когда она спросила, зачем в цифровом мире он всё ещё возится с шариковой ручкой и бумажными записями. — Мне это как-то помогает думать.

Затем на его лице появилась фирменная кривоватая усмешка, и он убрал волосы со лба.

Софи невольно улыбнулась. К этой усмешке и к этому жесту она уже привыкла. Более того — они ей даже нравились.

Вообще у Пирло было не так уж много привычек, которые она не выносила или которые действовали ей на нервы. Просто временами его раздражающие черты слишком явно брали верх над всеми остальными.

В конце концов они договорились продолжить мозговой штурм. Пирло должен был записать в чёрный блокнот все вопросы и предполагаемые ответы, а на следующий вечер они собирались ещё раз всё обдумать и перенести в компьютер.

То есть сегодня.

Софи чувствует, как в ней снова закипает злость.

Всё складывается просто замечательно.

К тому времени, когда она подходит к дому номер 5 на Шверинштрассе, злость уже достигает нужного градуса. Тем более что к ней примешалось ещё одно чувство — тревога.

Софи не хочется себе в этом признаваться, но Пирло ей нужен. Не только в суде, когда председательствующий ведёт себя неподобающе. Он нужен ей и сейчас — для подготовки вопросов Гомесу.

Они оба поняли это ещё вчера. Софи мыслила ясно, быстро и аналитически. Она знала материалы дела от корки до корки и прочитала всё, что удалось найти о Гомесе.

Что именно спрашивать, ей было понятно.

Непонятно было другое: как спрашивать.

Репетиция с Пирло расставила всё по местам. Вопросы Софи были точными и правильными, но Пирло, изображавший Гомеса, всякий раз находил способ уклониться от неприятного ответа.

Когда они менялись ролями, происходило обратное. Пирло снова и снова прижимал её к стенке.

Вчера это впечатляло. Сегодня от этого не было никакой пользы.

Где теперь взять эти вопросы, если она даже не понимает, как Пирло до них додумался и почему выстроил именно в таком порядке?

Наконец Софи останавливается перед дверью и нажимает кнопку звонка. А что ей ещё остаётся?

Она прислоняется к стене, подставляет лицо послеполуденному солнцу и безуспешно пытается расслабиться.

Потом раздаётся жужжание открывающегося замка.

Наверху Пирло ждёт её в дверях.

У Софи было достаточно времени, чтобы подготовить для этой встречи несколько оскорблений. Таких, которые он надолго запомнит.

Но, увидев его, она произносит:

— Ты ужасно выглядишь.

И, что ещё хуже, в её голосе слышится тревога.

Пирло никак это не комментирует. Лишь слабо улыбается, не в силах скрыть, каких усилий ему стоит эта улыбка.

— Как всё прошло в суде?

— Плохо.

Софи чувствует, как возвращается злость. И тут её прорывает:

— Как ты мог бросить меня там одну?

Не давая ему ответить, она с ходу добавляет:

— Иногда ты настоящий негодяй, Пирло!

Наверное, не стоит говорить такое собственному начальнику. Но Пирло сегодня тоже не особенно заботился о её чувствах.

Софи ещё не успевает решить, было ли оскорбление лишним или он, напротив, заслуживает чего-нибудь похуже, как Пирло отступает от двери и примирительно поднимает руку.

— Заходи. Я тебе кое-что покажу.

Он опускается на диван и протягивает ей ноутбук.

На экране открыто множество окон. На каждом — Софи.

— Что это? — спрашивает она.

— Публикации о начале процесса, — отвечает Пирло.

Голос у него напряжённый.

Софи поворачивается к нему, но Пирло сосредоточенно смотрит в экран. Пожалуй, даже слишком сосредоточенно.

Не зная, что сказать, она снова переводит взгляд на фотографии.

Вот она надевает мантию перед началом заседания. Вот идёт по пустынной площади перед земельным судом, волоча за собой чемодан на колёсах. Вот расхаживает по коридору с телефоном у уха.

Точнее, пытается дозвониться. Пирло ведь не ответил и на звонок, который казался уже сотым по счёту.

На всех снимках сияют её светлые волосы. Софи выглядит решительной. Уверенной. Привлекательной. Настоящим адвокатом.

На фотографиях не видно, как дрожали её руки, когда она торопливо натягивала мантию. Не видно, что она не знала точно, где находится зал палаты по делам об убийствах. И что злилась, потому что ни один звонок до Пирло не доходил.

Сомнений нет: фотографии оказались милосердны к Софи Малер — «напористой адвокатессе с принципиальной позицией и соблазнительным силуэтом».

Именно так написано в POST.

Танго аллитераций во всей красе.

Не хватает только «белокурой красотки».

Возможно, это выражение они просто приберегли для следующего выпуска.

Ни слова о том, что председательствующий застал её врасплох. Ни слова о Пирло.

Последнее она замечает только сейчас.

— О тебе вообще ничего не написали, — говорит Софи.

— Правда? А я и не заметил.

Она сдерживает готовое сорваться замечание. Сейчас лучше промолчать. Тем более остаётся выяснить главное:

— Где ты вообще был?

— Не в суде, — отрезает Пирло. — Но моё отсутствие тебе не повредило. Завтра я приду.

— Уверен?

— Да.

На этом разговор заканчивается. Во всяком случае, разговор на эту тему.

Затем они ещё раз проговаривают подготовку к допросу садовника. Всё занимает меньше времени, чем ожидалось. По-настоящему углубиться в детали им уже не удаётся.

Как будто весь запал пропал.

Софи это чувствует.

Когда Пирло уже провожает её, он окликает вслед:

— Софи?

Она останавливается на лестнице.

— Да?

— Прости, что сегодня меня не было.

Софи кивает. Теперь она и сама видит, что он сожалеет.

— Хочешь об этом поговорить?

— Нет. Увидимся в понедельник.

Она пытается улыбнуться.

— До понедельника.

Софи поворачивается и слышит, как за спиной закрывается дверь.

В киоске у остановки «Драйэк» она покупает по одному экземпляру всех ежедневных газет.

Домой, в Оберкассель, Софи возвращается всё ещё взбудораженной.

Сообщения Ману в WhatsApp она просматривает мельком. Он вернулся из Абиджана и теперь снова в Бамако. Конференция прошла успешно, коллеги оказались приятными.

К сообщениям прилагается несколько почти одинаковых фотографий: люди в хорошем настроении показывают большие пальцы и улыбаются в камеру.

Софи не знает, существуют ли врачи, которые не выглядят так, будто только что проспали десять часов, а чего-нибудь, кроме сырых овощей, не ели уже лет двадцать. Но если и существуют, то во «Врачах без границ» они явно не работают.

Она ненадолго увеличивает те участки снимков, на которых виден Ману. Он всегда один из самых высоких, поэтому обычно стоит во втором ряду.

Короткие каштановые волосы. Высокие скулы. Ни грамма лишнего веса. И та самая улыбка — одновременно уверенная и скромная, — которую Софи так любит.

Она улыбается и отправляет ему большое красное сердце.

Потом берёт сумку с принадлежностями для плавания и отправляется в фитнес-клуб на Кё, чтобы проплыть свои обычные пятьдесят дорожек.

Софи знает, что это поможет. Она всегда любила плавать.

Даже смерть Патрика ничего не изменила.

Скорее наоборот.

Отправить