За обедом ругается Марьям — мама Ахмида, она же мама Пирло.

— Даже если ты не хочешь этого слышать!

— Да, мама, — говорит Пирло и пытается понять, согласился он сейчас или возразил.

Впрочем, неважно. Мать всё равно не слушает. Албанцы занимают её слишком сильно.

— Ахван эль-шармута! Сучьи братья! Грязные албанцы! — рычит Ахмид.

— Грязные албанцы! — подхватывает Марьям.

— Можно мне ещё баба-гануша? — спрашивает Пирло.

Ахмид передаёт ему глиняную миску. Пирло зачерпывает баклажанное пюре прямо лепёшкой.

Потом они едят. Жуют. Ведут себя мирно.

Почти что мирно.

И тихо.

Зловеще тихо.

Но что поделаешь?

Рияд Хатиб четыре месяца назад умер во время операции. Пирло уверен, что мать винит албанцев и в почечной колике, отнявшей у неё мужчину, с которым она прожила в браке пятьдесят один год.

Махмед Хатиб, старший из братьев, лежит в больнице с пулевым ранением в живот.

Так что пока остаётся лишь Ахмид Хатиб, второй по старшинству, которому приходится присматривать за разгневанной семидесятилетней вдовой.

И Пирло.

Судя по всему, ему здесь тоже отведена какая-то роль. Хотя он понятия не имеет какая.

Что и приводит его к вопросу:

— А чем именно я могу вам помочь?

— Отомстить, — бурчит Ахмид.

Он смотрит на Пирло так, словно соседство с подобной непроходимой тупостью причиняет ему физическую боль. Тем более что тупость ещё и родная.

— Вернуть наш хак. Наше право!

— Насколько я понимаю, нас трое, Ахмид, — возражает Пирло. — И я не думаю, что наша мать станет серьёзным подкреплением в борьбе с албанцами.

— Она стоит больше тебя, — сквозь зубы отвечает Ахмид.

Впрочем, это чистый рефлекс. Ахмид — старший брат. Он обязан так сказать.

Пирло вздыхает.

— Я даже не знаю, кто эти албанцы. Но всё равно не думаю, что вдвоём мы сможем многое против них сделать.

— Не забывай про Бен Хамидов, — говорит Ахмид и многозначительно вскидывает брови.

— Я их не забыл, — отвечает Пирло. — В отличие от них. Они о нас забывают постоянно.

— Да заткнись ты, — огрызается Ахмид.

Он погружается в тяжёлые размышления над баба-ганушем. Судя по всему, размышляется ему плохо.

Через несколько секунд Ахмид швыряет лепёшку в керамическую миску и орёт на Пирло:

— А ты вообще чего хочешь, ахи? Чего ты хочешь, брат? Ялла! Давай, скажи мне! Ялла! Ялла! Чего ты хочешь?

Он бьёт Пирло кулаком в плечо.

Но не по-дружески.

Не в смысле «брат» и всё такое.

— Ахмид! — одёргивает Марьям.

Как раньше.

Одного слова достаточно. Ей даже не приходится произносить его особенно громко.

Ахмид примирительно поднимает руки. Пирло продолжает возить лепёшкой по миске.

Здесь всё как прежде. Только людей стало меньше.

И поскольку по сравнению с прошлым здесь действительно ровным счётом ничего не изменилось, Ахмид, конечно, всё равно не успокаивается.

— Валлак, шу? Чего ты хочешь? Хочешь, чтобы за Махмеда никто не отомстил? Этого хочешь? За нашего брата, который лежит в больнице? Твоего брата, брат! Твою семью!

Ахмид замахивается — на этот раз не чтобы ударить, а чтобы показать.

— Твой дом, мужик! Уммак, я ахи! Твоя мать!

Пирло не отвечает.

Ахмиду всё равно.

— Ты что, больше не хочешь иметь ко всему этому никакого отношения? Наш утончённый господин адвокат разгуливает в костюме по Кё, пока какие-то лукоёбы расстреливают его брата!

Лукоёбы?

Пирло ничего не может с собой поделать. Мозг почему-то цепляется за это слово.

Впрочем, неважно.

Ахмид уже нашёл себе другую аудиторию.

Теперь их мать — суд присяжных.

Он поворачивается к ней. Глаза полны слёз.

— Умма, ты знаешь, что мы всегда держимся вместе. Что каждому даём свободу. Даже твоему утончённому младшему сыну. Мы многое ему позволили. Всё! Что он выбрал другую профессию. Что пошёл в университет. Что взял другое имя. Другое имя! Доктор Пирло. Что за дерьмо!

Ахмид переводит дух.

— Но ладно. Мы это ему спустили. Приняли. Пришлось принять. Так уж вышло. Господин доктор Пирло. Но когда дело действительно важное, по-настоящему важное, когда он нужен семье, может он вот так нас бросить?

Мать не отвечает.

Конечно.

Она никогда не отвечает.

Но Пирло всё равно слышит ответ.

Чёрт, он даже чувствует его.

— Наам, — бормочет он. — Ладно.

Лицо Ахмида совсем близко. К подбородку прилип кусочек перца.

— Ладно? — шипит он. — Правда ладно?

— Да.

Лицо немного отдаляется.

— Хорошо.

Ахмид берёт новый кусок лепёшки.

— И всё же я спрашиваю себя, зачем вообще понадобилось всё это дерьмо.

Ахмид швыряет лепёшку перед собой на ковёр. Глубоко вдыхает.

— Что теперь опять?

— Я сказал, — повторяет Пирло, — что спрашиваю себя, обязательно ли нужно было устраивать всё это дерьмо.

Ахмид тяжело дышит. С него уже довольно. И пусть все это видят.

— Какое дерьмо?

— Забрать меня из дома. Не слушать, как бы я ни сопротивлялся. Запихнуть в машину. Всю дорогу орать на меня. Привезти сюда. Посреди самого обычного буднего дня.

— И что?

— Можно было, чёрт побери, догадаться спросить, нет ли у меня другой встречи.

— Зачем? — спрашивает Ахмид. — У тебя нет работы. Мы читаем газеты, брат.

Он говорит это вовсе не со зла.

Просто констатирует факт.

— У меня было судебное заседание, — как можно спокойнее произносит Пирло.

— Машаллах? Вот как? — спрашивает Ахмид.

Звучит совершенно безразлично.

И ему действительно всё равно.

— Да.

— Когда?

— Халла, — отвечает Пирло. — Сейчас.

— Серьёзно?

— Да, чёрт возьми!

Пирло кричит так громко, что стены дрожат.

Во всяком случае, ему так кажется.

В этот крик вместилось многое. Всё, что накопилось сегодня. Но, вероятно, не только сегодня. Скорее ещё за предыдущие год-два.

А может быть, и за все тридцать восемь лет.

Вот каково это — иногда просто заорать.

Ахмид ошеломлённо смотрит на него.

Мать печально качает головой.

Потом начинает медленно убирать баба-гануш.

Отправить