Снасти

Харпер

Глаза медленно открываются, с трудом привыкая к свету.

Разрозненные мысли и обрывки кошмаров складываются в первые осознанные образы.

Что-то не так.

В кровати кто-то шевелится. Дрожит. Раздается посторонний звук.

Я переворачиваюсь на бок и вижу, что Нолан лежит ко мне спиной, а его тело сотрясает мелкая дрожь. Его спина обнажена, кожа покрыта тонкой пленкой пота. Хотя и замечала это мельком раньше, сейчас вижу во всей полноте – по его шее спускается прямой шрам, усеянный по обеим сторонам зажившими следами от скоб. Из его груди вырывается звук, словно он не может что-то выговорить. В этом звуке слышится отчаяние. Мольба.

Я кладу руку ему на плечо.

– Нолан…

Он издает еще один низкий, гулкий, полный страдания стон, который пробивает во мне брешь.

– Нолан… Проснись…

Внезапным, порывистым движением он переворачивается, и его рука ложится мне на шею. Пальцы впиваются в место под челюстью, а сам он нависает надо мной. Его волосы влажны от пота, а в глазах – дикий ужас. На лице – маска страха. Когда кончиками пальцев Нолан чувствует мой учащенный пульс, он наконец моргает, осознает мир перед собой, и кошмар уходит. Нолан содрогается, опускает голову и, упершись лбом в мою ключицу, тяжело выдыхает.

– Прости, – шепчет он, обжигая кожу горячим дыханием.

– Это был просто кошмар, – говорю я, затем осторожно кладу руку ему на затылок. Кожа под ладонью теплая и влажная.

– С тобой все хорошо?

– Да, все в порядке.

Я нежно сжимаю его шею сзади, но он, кажется, не успокаивается, будто сон был слишком ярким, чтобы так просто его забыть. А я знаю, каково это. Сначала я была слишком измотана, чтобы видеть сны. Однако последние две ночи Нолан будил меня, потому что мне снилось, как я падаю в воду. Каждый раз, когда я металась или вскрикивала, он оказывался рядом, чтобы тихим словом вернуть меня к реальности. И теперь впервые вижу, что он тоже мучается. Может быть, кошмары преследовали его все это время, просто я не знала.

– А с тобой? – спрашиваю я.

Нолан поднимает голову. Его полные ужаса глаза скользят по моему лицу, а пальцы по-прежнему ловят каждый удар моего сердца, словно оно может остановиться без его прикосновения. Хотя и Артур, и Лукас, и даже Ирэн с Майей навещали меня, остался по-настоящему только Нолан. Он провел три дня у моей койки в больнице. Не знаю, как ему это удалось, но он как-то уговорил персонал и был рядом все это время. Ждал в коридоре, пока мне делали рентген на предмет переломов и жидкости в легких, сидел у постели, когда мне подавали кислород и ставили капельницы для борьбы с отеком и инфекцией, а потом подставлял руку, помогая мне подняться с кровати, чтобы дойти до туалета. И, кажется, Нолан до сих пор не уверен, что этого достаточно.

Он не был в восторге от моего настойчивого желания поскорее покинуть больницу. Не воспринял и предложение снова выкапывать тела прошлой ночью. В итоге мы пришли к компромиссу: я назову ему местонахождение следующих трех тел, Нолан сам перезахоронит их и вернется ко мне домой. Я пыталась не спать и дождаться его возвращения, но усталость была настолько всепоглощающей, что я рухнула в кровать вскоре после наступления темноты и не проснулась, когда он вернулся. Не думала, что он ляжет в постель рядом со мной, однако теперь, когда он здесь, в этом чувствуется какая-то правильность. Такое ощущение, будто ему и положено здесь быть. Теперь я боюсь, что мне станет по-настоящему больно, когда Нолан уйдет.

– Все повторяется снова и снова, – наконец говорит он. Его пальцы скользят по шее и замирают на груди. Тонкая майка скрывает синяки на ребрах. Но мое сердце бьется сквозь боль – благодаря ему. – Почему ты не умеешь плавать?

Из моей груди вырывается нечто, отдаленно похожее на смех.

– Однажды в детстве я упала в бассейн и чуть не утонула. После этого наотрез отказалась учиться. Думаю, родителям не хотелось иметь дело с театральными истериками, которые я закатывала всякий раз, когда они пытались водить меня на уроки плавания, так что они просто… сдались.

– Ужасное решение.

– Не уверена, что в тех обстоятельствах можно было что-то изменить, но да. Тоже так считаю, – говорю я.

Морщина между бровями становится глубже, когда Нолан немного отстраняется и приподнимает краешек моей рубашки, чтобы осмотреть повязку, закрывающую порез от его ножа.

– Как все прошло у реки?

– Нормально, – говорит он, все его внимание по-прежнему приковано к ране. – Нашел два тела. Завтра выкопаю еще. Я привез их сюда и пока спрятал в сарае в саду. Что ты с ними делала раньше?

– Кидала в измельчитель.

Нолан пристально смотрит на меня.

– Ты же знаешь, что кости не растворяются просто так, да?

– Я же не делаю из них подвески и не продаю в интернете. Я их закапываю.

Моя шутка, кажется, не впечатляет его.

– А если кто-то решит прийти и выкопать их?

– Сначала им придется заподозрить в чем-то меня.

Нолан тяжело вздыхает, садится и проводит рукой по волосам. Я позволяю своим глазам скользить по каждому сантиметру его кожи. Раньше у меня не было возможности разглядеть его тело вблизи, при свете. А теперь он непринужденно сидит на моей кровати, словно был здесь всегда, со всеми своими синяками и шрамами. Эти шрамы не заканчиваются на коже. Они уходят глубоко внутрь. Я почти что вижу, как они тянут, дергают, искажают его сознание. Нолан напуган.

– Что не так? – спрашиваю я, приподнимаясь на локте.

– Сэм следит за тобой, – отвечает он, поворачиваясь ко мне ровно настолько, чтобы я видела его встревоженный взгляд. – Он наделал кучу снимков. Там заметки, даты и время. Портер наблюдал за тобой.

Я сглатываю, пульс учащается.

– Так и думала.

– Почему ты ничего не сказала?

– Говорила, насчет дрона. И учитывая, что он не постеснялся проникнуть на территорию у реки Баллантайн, было вполне вероятно, что у него не возникнет проблем с тем, чтобы иногда следить за мной.

– Он мог проследить за нами и там. Мог заметить что-то подозрительное. Мы же, черт возьми, выкапываем трупы на земле Артура, которые он закопал в мешках из-под ржи с винокурни.

– Выбора-то нет, – говорю я, в то время как Нолан проводит рукой по лицу и смотрит на меня твердым взглядом. – До закрытия сделки остались считаные дни. Мы должны выкопать все тела. Что будет, если они сразу же пустят в ход экскаватор? Нельзя, чтобы последние годы жизни Артур провел в тюрьме. Я не могу этого допустить.

Я кладу руку на его ладонь, стараясь скрыть дрожь.

– Осталось всего четыре тела. Мы можем справиться за пару ночей, если будем работать вместе. Но я должна это сделать. Даже если я буду копать одна, а ты присмотришь за Сэмом, мы сможем что-то придумать.

– Одна ты копать не будешь.

Острая боль в его глазах смягчается совсем немного, и, хотя очевидно, что он недоволен, я вижу скорее беспокойство, чем гнев.

– У Сэма там всего парочка фотографий Артура. Большинство – твои. Почему?

– Вероятно, дело в том, что мы с Артуром близки, – уклончиво отвечаю я. – Но, возможно, он пытается меня раскусить. Уверена, на старика у него уже прилично компромата.

– А ты ничего не скрываешь?

Я на мгновение замираю, присаживаюсь и морщусь, надеясь, что он списал это на отбитые ребра.

– Ты уже знаешь самое главное, – говорю я. – Знаешь, что я не… хорошая. Я совершала ужасные поступки. И знаешь, что я сделаю все, что потребуется, чтобы защитить Артура, Лукаса и Гиблый Мыс.

Нолан медленно и задумчиво кивает, его взгляд отрывается от моего, на секунду задерживается на губах, а затем опускается на кровать. Он не говорит этого, но, думаю, знает, что есть еще кое-что, о чем я просто не могу говорить. А еще Нолан, вероятно, понимает, что переспрашивать нет никакого смысла.

– И ты знаешь, как вернуть меня к жизни.

Его внимание мгновенно возвращается ко мне.

– Я не имею в виду только то, что ты вытащил меня из воды, Нолан. Я имею в виду… даже забыла, каково это. Не знала, что мне этого не хватает. Давно не позволяла себе подобных эмоций.

– Каких?

Зубы прикусывают губу. Нолан смотрит туда и, не сомневаюсь, думает, что сейчас я ни за что не стану говорить. Может, мне и не стоит, но когда я вспоминаю наши взаимодействия, каждый раз, когда я шла наперекор внутреннему голосу, твердившему держаться от него подальше, риск оправдывался. Если бы я не отправилась с ним гулять, когда мы впервые встретились, возможно, он нашел бы и убил меня сразу. Если бы не рискнула навязать это сомнительное партнерство, мы бы сейчас не сидели на моей кровати, пытаясь понять, что мы на самом деле значим друг для друга.

Поэтому я кладу свою руку на его ладонь. И жду, пока Нолан встретится со мной взглядом.

– Такое чувство, что я могу рискнуть и доверить тебе все самое худшее, что есть во мне, а ты ни капли не испугаешься. Что даже когда я хочу сражаться против тебя, все равно сражаюсь за тебя, потому что знаю – ты всегда на моей стороне. Что могу впустить тебя в свою душу, даже если мне страшно.

Моя рука медленно скользит вверх по его предплечью, замирая у татуировки уробороса; я нежно ласкаю кожу, на которой изображена бесконечная битва, что закончится смертью. Я провожу пальцами по напряженным мышцам, поднимаюсь к его плечу, не останавливаюсь, пока не обхватываю ладонью его затылок. Мои глаза не отрываются от глаз Нолана, пока я притягиваю его ближе, пока не начинаю различать все оттенки этих карих глаз.

– Кажется, я наконец могу дышать полной грудью.

Может, я и не готова высказать все, что действительно чувствую. Нолан постепенно пробивает брешь в моем сердце, и не знаю, как ему удается, но не хочу, чтобы это прекращалось. Я показываю ему все самое плохое, а он все еще здесь. И с каждым днем мне кажется, что это все меньше связано с той властью, что я имею над ним, и все больше – со мной самой. Однако даже если я еще не готова выложить все свои мысли начистоту, все равно могу показать ему настоящие чувства.

Поэтому я встаю на колени. Кладу ладони на его горячее лицо. Затем сокращаю расстояние между нами, прижимаю свои губы к его губам и в тот же миг закрываю глаза. Я целую его со всеми своими эмоциями, которые все еще пытаюсь осознать. И вкладываю то, что не могу высказать, прямо в свое прикосновение.

Рука Нолана вплетается в мои волосы. Но когда я пытаюсь притянуть его к себе на кровать, он сопротивляется.

– Не хочу причинять тебе боль, – говорит он, когда я отстраняюсь.

По моему лицу скользит порочная улыбка. Я хватаюсь за краешек своей майки, стаскиваю ее через голову и бросаю на пол с вызовом. Шорты ждет та же участь.

– Лжец.

Взгляд Нолана мрачнеет, и он смотрит на меня с серьезным выражением лица. Кажется, ему стоит усилий не отводить глаза, когда он кладет руку на мою грудь.

– Ты понимаешь, о чем я. Ты еще не оправилась.

– А мне нравится, когда ты причиняешь боль, – шепчу я, касаясь губами его кожи, прежде чем прикусить нижнюю губу и провести зубами по нежной плоти. Его зрачки становятся такими широкими, что теперь видна лишь тонкая полоска радужки. – И тебе боль тоже нравится.

Нолан колеблется всего лишь мгновение, прежде чем снова погружается в поцелуй, отвечая мне укусом, пока его пальцы сжимают мой сосок. Боль и наслаждение сливаются воедино, заставляя жаждать большего. Когда я с надрывным вздохом прерываю поцелуй, он приникает ртом к моей груди и зажимает сосок между зубами. Ногти впиваются в его волосы, и комнату наполняет мой полный желания стон.

– Давай сильнее, – шепчу я, когда он отрывается, чтобы оставить дорожку из поцелуев и нежных укусов от груди к шее.

– Все будет. У меня на тебя большие планы.

Он кусает меня за шею и, хотя я уже громко постанываю, все равно отпускает. Я знаю, что это обещание на следующий раз.

– Но не сегодня.

Нолан обнимает меня, его взгляд не отрывается от моего, и мы опускаемся в постель. Каждое движение нежное. Осторожное. Словно я хрупкая девушка, словно меня и вправду нужно беречь.

– Помнишь, что я тебе говорил? – спрашивает он, пока его мозолистая ладонь ложится на мое бедро и мучительно медленно скользит по коже. Нолан касается чувствительного места и медленно кружит вокруг этого узелка из нервов.

– Что я – хулиганка? – хихикаю я, а он издает нечто, похожее на рык, затем сжимает кожу и вновь нежно ласкает ее. Дразнить Нолана всеми возможными способами стало моей любимой игрой. – Да, помню довольно четко.

– Нет, – слово звучит как предупреждение. Выражение лица Нолана становится серьезным. Он стаскивает серые спортивные штаны с бедер и отбрасывает их. – Я сказал, что в следующий раз, когда я буду трахать тебя, то по-настоящему сделаю своей.

Он пристраивается прямо у пульсирующего лона, слегка надавливает, но не погружается глубже.

– Сделаешь своей? – переспрашиваю я, ощущая, как он касается двух чувствительных мест одновременно. – Что это значит?

Нолан хмурится, его взгляд скользит по коже, оставляя физический жар.

– Это значит, что я обещаю охотиться на тебя до скончания веков. И то, что я получу в конце этой охоты, может измениться, но одно остается постоянным. Ты моя, Харпер. Я никогда и никому не позволю отнять тебя. Ни какому-нибудь ублюдку вроде Макмиллана. Ни Сэму Портеру. Ни даже морю.

Я сглатываю, чувствуя, будто приближаюсь к краю очередного обрыва.

– Что, если я не хочу принадлежать никому, кроме самой себя?

– Ты не понимаешь. – Он входит чуть глубже, но еще недостаточно. Он знает, что мне нужно больше. – Ты можешь делать, что захочешь. Бежать и прятаться. Остаться и сражаться. Любить меня или ненавидеть – это не имеет значения. Для меня ни черта не изменится.

Мне следовало бы испугаться. Нолан смотрит прямо сквозь меня, произнося свою клятву. И это может быть опасно. Все, на что я могу положиться, – это доверие. Доверие к своим ощущениям. Доверие к нему. Возможно, в этом и кроется особое удовольствие. Человек, который обыскал бы каждый уголок мира, чтобы убить меня, теперь разорвет его на части, чтобы спасти.

Я кладу обе руки на его лицо и притягиваю еще ближе.

– Докажи, что говоришь серьезно.

И за одно мгновение мир сужается до моей комнаты. Кровати. Нас. Он входит в меня, наполняя медленно, мое тело растягивается, и вскоре я не понимаю, где заканчивается он и начинаюсь я. И все это время его глаза прикованы ко мне. Только когда Нолан погружается на всю длину, он наконец склоняет свои губы к моим.

Это не яростный поток гнева. Дело даже не в желании. Это – тоска. Каждый поцелуй медленный. Каждое прикосновение наполнено смыслом. Каждая частичка меня ноет, пока он скользит внутри неторопливыми толчками. Даже те, которых он не может видеть, вкушать или ощущать. Когда Нолан переплетает свои пальцы с моими и крепко сжимает руку, глубоко в груди взрывается боль. Он пускает корни в месте, что было темным так долго, что теперь горит, прикоснувшись к свету.

Я исследую ладонями мышцы его спины. Провожу по каждому шраму. Мягкость его кожи, твердость костей. Поглощаю каждый сантиметр его плоти своим прикосновением. Сандал и кедр наполняют каждый мой вдох. Я тону. Тону в его запахе, его прикосновениях и его поцелуях. В его обещаниях.

Ритм медленных толчков нарастает. Я закидываю одну ногу Нолану на спину, и он хватает меня за бедро, пальцы впиваются в плоть, но прикосновение все еще остается нежным, почти благоговейным. Нолан отрывается от моих губ, чтобы осыпать поцелуями линию челюсти, спускаясь к горлу. Мягкий укус приходится точно в бьющуюся венку. Ожидая большего, я постанываю, чувствуя, как он целует меня и улыбается.

– В следующий раз сделаю больно, раз уж ты этого хочешь, – шепчет он мне на ухо, и его слова звучат как порочная клятва.

Я содрогаюсь от этой мысли, и в самой глубине тут же сжимается спазмом волна желания.

– А на этот раз ты будешь моей хорошей девочкой и примешь все нежно.

В его словах будто скрыт иной смысл. Я наклоняю голову и заставляю его встретиться со мной взглядом.

– Почему?

Нолан убирает волосы с моего лица. Его толчки замедляются и прекращаются. Между бровями залегает складка, пока взгляд задерживается на каплях пота у линии моих волос. Когда наши глаза вновь встречаются, та трещина тьмы в них, кажется, светится на фоне позеленевшей радужки.

– Мне нужно знать, что я могу обладать тобой, не уничтожая.

Дыхание спирает в груди. Проходит долгий миг, прежде чем я вновь могу выдохнуть.

– Я доверяю тебе, – наконец говорю я. Провожу пальцами по его влажным волосам. Сильнее прижимаю ладони к спине. – Я правда тебе доверяю.

Притянув Нолана ближе, я целую его. Показываю, что говорю серьезно. Это может быть безрассудно. Опасно. Смертельно. Но это та цена, которую я готова заплатить, чтобы чувствовать себя живой.

Наш поцелуй не прерывается, когда Нолан вновь начинает плавно и ритмично двигаться. Каждое прикосновение ощущается почти что благоговейным – от поглаживаний языка до того, как большой палец выводит узор на моем бедре. Я изучаю его шрамы, запоминая каждый. Когда я провожу пальцем по тому, что спускается вниз по шее, Нолан содрогается. На мгновение мне кажется, что я совершила ошибку, вернув его к воспоминанию, которое, как ему кажется, связано со мной, но в его груди клокочет стон. Однако жажда поцелуя лишь углубляется. Пальцы Нолана ласкают мою щеку. Толчки становятся все мощнее. Я повторяю движение, и он разрывает поцелуй ровно настолько, чтобы прошептать мое имя.

Сердце словно сбрасывает слой льда, оттаивая под его теплом.

Нолан продолжает держать мою ногу и приподнимает поясницу с кровати, меняя угол наклона бедер, чтобы войти еще глубже. Его напор становится все сильнее. Увереннее. Я кричу, и он снова входит в меня, каждая мышца туго сжимается, и я все ближе и ближе к тому, чтобы разлететься на части. И тогда он убирает мою руку со своей шеи и направляет вниз, к самому чувствительному месту, безмолвно прося меня прикоснуться к себе. Я провожу пальцами между нами, трогаю плоть и кричу прямо в его губы.

Нолан отдаляется ровно настолько, чтобы оглядеть мое лицо.

– Ты заполняешь собой все мои мысли наяву. Все мои гребаные сны. Я пытался ненавидеть тебя за это. Но не могу. И не ненавижу.

Он снова касается шеи. Интересно, думает ли он о том, как отчаянно когда-то надеялся остановить мое сердце, или о том, что оно бьется благодаря ему…

– Откройся мне.

Нолан словно повелевает моим телом. Словно может делать с ним все, что захочет. В тот миг, когда требование срывается с его губ, оргазм нарастает, пока не накрывает меня с головой. Мои губы разомкнуты. Глаза закрыты. Удовольствие разбивает меня на осколки, поджигая каждую клеточку. Спина выгибается над кроватью, и я чувствую, как надо мной отчаянно содрогается Нолан. Он с трудом выдыхает мое имя, его последние толчки глубоки и сильны, тело сотрясает дрожь, и он изливается внутри меня.

Хотя кажется, что это может длиться вечно, оргазм постепенно отступает. Движения замедляются и прекращаются, но разрывать контакт Нолан не спешит.

– Ты просто прекрасна, – шепчет он и, поцеловав ресницы на моих закрытых глазах, позволяет себе лечь на меня сверху. Это восхитительное давление, которым я наслаждаюсь. Жар и сердцебиение. Запахи и ласки.

Я вывожу долгие, медленные линии вдоль его позвоночника. За окном рассвет начинает заливать город тяжелым свинцовым светом. Мне хочется верить, что внешний мир никогда не проникнет в это убежище, но за той дверью нас ждет слишком много врагов, слишком много страхов, чтобы мы могли расслабиться. И хотя мы еще долго лежим вместе, все равно, когда Нолан с грустным стоном смотрит на часы и отдаляется, еще слишком рано.

– Я бы остался, но мне правда пора, – говорит он, притягивая ближе к кровати свою сумку, чтобы достать оттуда трусы. Я понимаю, что, должно быть, выдаю больше разочарования, чем намеревалась, потому что его выражение лица смягчается. – Не хочу упускать Сэма из виду. Тебе в любом случае следует отдохнуть, а я не уверен, что это случится, если я останусь.

Я фыркаю, хотя и понимаю, что он, вероятно, прав.

– Вообще-то, я умею сдерживаться.

– А я – нет.

Когда я улыбаюсь, он улыбается в ответ, и на его щеках появляются ямочки. Думаю, более беззаботным с того дня, когда мы встретились в кофейне, я его не видела. Хотя даже сейчас в его взгляде все равно читается тревога.

– Увидимся позже? – спрашиваю я.

Нолан проводит рукой по моим волосам. Целует в лоб.

– Да. Увидимся. Постарайся отдохнуть.

Я остаюсь в кровати, чтобы он мог спокойно собраться и уйти. Однако мои мысли все равно лишь о нем, преследуют как грозовая туча. Знаю, что подвергаю его опасности, особенно если Сэм правда следит за мной, делает фотографии и заметки. Портер уже нарушает закон в погоне за сенсацией. Кто может поручиться, что он не найдет способ проникнуть в поместье Ланкастеров в поисках чего-то конкретного, что наконец свяжет Артура и Убийцу с пером? Нельзя, чтобы у меня или у Артура было хоть что-то, компрометирующее Нолана, ведь Сэм может это обнаружить.

Я беру телефон с прикроватной тумбочки и, закусив нижнюю губу, отправляю Лукасу сообщение.

Спустя короткий миг я получаю ответ: мем с осьминогом, который залез за дайвером на лодку, и шутку, которую Лукас, уверена, давно хотел рассказать.

Я долго выдыхаю, закрывая глаза. Мне совершенно не нравятся мои мысли. Там не только воспоминания, но и угрозы неопределенному будущему.

Поблагодарив Лукаса в последнем сообщении, я направляюсь в душ. Спустя полчаса вхожу в поместье Ланкастеров, где по коридору из гостиной Артура доносится «Леонора. Увертюра № 3» из оперы Бетховена «Фиделио», одна из его любимых. Но я иду не к нему. Вместо этого я останавливаюсь у двери в подвал рядом с кухней.

Сердце больно бьется о ребра. Пот стекает по позвоночнику. Дыхание становится коротким и прерывистым. Ладони влажные, еще до того, как я касаюсь бронзовой ручки. Мне приходится собрать всю волю, чтобы не отступить. Лишь одна мысль заставляет меня двигаться вперед.

Другого выхода нет.

Я щелкаю выключателем, но старая лампа накаливания почти не рассеивает пещерную тьму. Запах сырости и плесени поднимается мне навстречу как ядовитый туман. Я не зря избегаю этого места. Здесь пахнет в точности как в моих самых страшных кошмарах. Мне отчаянно хочется захлопнуть дверь и бежать. Но я сжимаю холодные железные перила и делаю первый шаг на деревянный настил.

Еще шаг. Еще. Еще один.

К тому времени, когда обе ноги оказываются на утоптанном земляном полу погреба, все мое тело дрожит. Каменные стены источают затхлый запах земли, что никогда не исчезнет. Открытые стропила над головой покрыты белыми занавесями паутины, которые колышутся на сквозняке, когда я прохожу под ними. На заржавевших полках покоятся истлевающие коробки. Рядом с набором давно забытых садовых инструментов лежит скелет мыши.

– Это совсем другое место, – говорю я себе, прерывисто дыша.

Повторяю эту мантру с каждым шагом по направлению к печи и бойлеру. Чуть поодаль виднеется сумка Нолана, единственный предмет на полке, не покрытый слоем пыли. Я почти у цели, и тут мой взгляд падает на подвальные двери, ведущие наружу. Они точно такие же, как в доме Харви Мида.

Я разворачиваюсь, и меня рвет на пол.

Тело сотрясает от дрожи. Я моргаю, уставившись в пол, и все равно вижу их. Те две подвальные двери и свет, что пробивался сквозь щели днем, тяжелую цепь, запиравшую их снаружи. Лестницы там не было. Достать не удавалось, даже если подпрыгнуть. В первые два дня, что мы провели в ловушке, я вставала на плечи Адама и пыталась сломать петли или разбить деревянные доски кулаком. Потом Харви Мид сломал Адаму обе ноги, чтобы мы больше не могли дотянуться.

Я слышу свой собственный голос. Мольбу, идущую из глубин памяти.

– У него инфекция, – умоляла я, барабаня в ту самую вторую дверь, что вела в недра дома.

Ее мы не надеялись пробить. Она была железная, с щелью посередине, через которую Мид бросал нам бутылки с мутной водой и недоеденные гамбургеры, котлеты в которых были покрыты яйцами мух. К тому моменту голод стал таким сильным, что мы перестали утруждать себя, выковыривая несъедобное, и принимали, что он давал, – яйца и все прочее.

– Пожалуйста, помогите ему!

В конце концов он подошел к двери. Отпер ее. Оттащил Адама. И мне следовало бороться с ним голыми руками. Следовало хоть что-то сделать. Но я была слишком напугана. Так же, как была слишком напугана, чтобы остаться с Ноланом на дороге и подставить себя под прицел общественности, от которой так отчаянно бежала. Я – блогерша, сбежавшая от серийного убийцы, оказавшаяся на месте смертельного ДТП. Легкая мишень для прессы и публики. Думала, что не выдержу давления, что обрушится на меня во второй раз. Боялась того внимания, которого так старалась избежать.

По лицу текут слезы. Не знаю, смогу ли когда-нибудь побороть вину за то, что я выжила, а затем просто ушла. Или горечь от всего, что я потеряла. Или даже свой страх проснуться одной в темноте.

Сейчас я могу хоть что-то сделать.

Я тянусь к полкам, хватаю сумку и бегу. Когда вылетаю из двери на кухню, то чуть не сбиваю Артура с ног.

– Харпер… – выдыхает он, хватая меня за руки. Я задыхаюсь, словно пробежала марафон. Суровость, навеки отпечатавшаяся на его лице за годы хмурой жизни, смягчается, когда он видит, в каком я состоянии.

– Что ты делаешь? Ты была в подвале?..

Я киваю.

– Зачем?

– Попросила Лукаса спрятать там кое-что для сохранности, – говорю я, прерывисто дыша. – Это принадлежит Нолану. Тому парню из театра…

Старик смотрит на меня пустым взглядом, и я понимаю, что он не может вспомнить детали.

– Неважно. Мне просто нужно было достать одну вещь.

– Так ты спускалась туда?

Я киваю, вытирая глаза рукавом. Артур знает, что я даже смотреть на ту дверь не могу. Слишком много ужасных воспоминаний поджидают за ней.

– Дорогая моя Харпер, – говорит Артур, заключая меня в объятия, – ты могла попросить. Я бы сам спустился. Не нужно тебе сражаться с этими демонами в одиночку.

Впервые за очень, очень долгое время я по-настоящему плачу. И пока тяжесть сумки и секретов, что она в себе несет, давит на плечи, я думаю, что, возможно, он прав.

Возможно, мне больше не придется сражаться в одиночку.