Бездна

Нолан

Я вскакиваю и бросаюсь бежать. Ладони горят, от камешков, впившихся в содранную кожу рук, становится еще хуже. И эта боль – ничто по сравнению со страхом, сжимающим грудь, пока я смотрю, как Харпер летит со скалы, а розовые, пурпурные и золотые ленты развеваются на ветру у нее за спиной. Это – ничто по сравнению с тем, как она в последний раз выкрикивает мое имя.

Харпер исчезает из виду и падает в воду.

Последнее, что я вижу, едва не сорвавшись с края обрыва, – это как Харпер пытается высвободиться. Отчаянно. В панике. Карт уже тонет и вот-вот пойдет ко дну. Волна подступает к ее шее.

Я складываю руки над головой, чтобы нырнуть. Делаю глубокий вдох. Закрываю глаза. Харпер все еще кричит, когда я касаюсь воды.

Холод пронзает каждую мышцу. Пробирается в уши. Из-за него одежда тяжелая, и меня тянет вниз. Я борюсь с течением и плыву. Когда поднимаюсь над волнами, меня встречает звук плещущейся воды. Отдаленные крики чаек. Лодки. Смех, который приносит ветер. Харпер нет. Больше не звучит мое имя. Только тишина. Невероятно, но это даже хуже, чем отчаянный крик.

Волна приподнимает меня достаточно, чтобы я мельком увидел обломки дерева и ее защитные очки, плавающие на поверхности. А затем – конец золотой ленты, который тут же скрывается в темной воде.

– Харпер!

Я ныряю и открываю глаза, чтобы отыскать ее.

В волнах преломляются солнечные лучи, освещая яркие ленты и поднимающиеся пузыри. Руки Харпер, тянущиеся к поверхности. Она извивается и корчится, но не может вылезти из карта, что тянет ее на глубину. Плечи уже освободились, а вот ремень запутал ноги и не дает всплыть. Солнечный свет пронзает тьму, но я не вижу дна. Только черную пустоту, что вот-вот заберет ее.

Вес одежды и яростные движения ногами приближают меня к Харпер. Однако я уже знаю, что не успею.

Я видел страх на лицах прежде. Видел смерть. Вершил ее своими собственными руками. И никогда не чувствовал, как чей-то ужас пронзает мои мышцы и кости, чтобы ударить прямо в сердце. Ее глаза округлились от страха. Рот открыт в немом крике, последний воздух вырывается из легких потоком пузырей. Я хочу крикнуть в ответ. Хочу сказать, чтобы Харпер держалась, что я уже рядом. Она тянет ремень, а потом смотрит на меня. Вода смывает слезы, но я знаю, что Харпер плачет.

Я не могу потерять ее. Не так.

Ее движения становятся медленнее. В груди зарождается спазм. Распространяется на плечи. Она сгибается в поясе, лишь чтобы снова выпрямиться. Это неконтролируемые рефлексы, последняя вспышка силы в клетках. Магия утекающей жизни. Напряжение в пальцах, касающихся моих, слабеет. Руки обмякают, и течение тащит ее вниз. Страха больше нет. Ее лицо спокойно и печально. На нем застыла последняя мысль.

Когда я хватаю Харпер за руку, свет в ее глазах гаснет.

Я подтягиваюсь ближе и оказываюсь вплотную к безжизненному телу. Давление растет, и уши начинает закладывать. Легкие горят, но я достаю из кармана складной нож и перерезаю ремень, спутавший ноги. Тороплюсь и случайно раню ее. Она не реагирует на боль. Кровь клубится в воде вокруг нас. Однако я не останавливаюсь, даже на мгновение, и продолжаю пилить толстую ткань, пока последняя нить наконец не поддается. Тело Харпер высвобождается из сиденья и оказывается в моих руках.

Я отпускаю нож. Он тонет, погружается во тьму вместе с машиной, а я прижимаю Харпер к себе и быстро двигаю ногами, направляясь к свету.

Она не борется вместе со мной. Не цепляется за меня в ответ.

Паника сдавливает горло. Все мышцы горят. В легких больше не осталось ничего. Я продолжаю сражаться за свет, мерцающий на поверхности, которая кажется слишком далекой, чтобы до нее добраться.

Выныриваю, кашляю, сердце оглушительно колотится. Опрокинув голову Харпер к небу, я убираю с лица волосы. Ее прекрасные черты неподвижны. Спокойны. Глаза полуоткрыты, в них застыла пустота. Влажные ресницы не трепещут под теплым ласковым солнцем. Вода сочится с приоткрытых посиневших губ, капает с носа.

– Очнись! Давай же! – Я сильнее работаю ногами, чтобы высвободить руку, которой удерживаю нас на плаву, и ударяю ее по щеке. Она не реагирует. – Нет, Харпер. Нет!

Бью снова, но кожа от удара даже не краснеет. Сердце больше не гоняет кровь, и она не приливает к щеке. Бездна в глубине моей груди разверзается, и из меня вырывается звук. Мучительный крик. Такой, какой я слышал от себя лишь однажды прежде, когда мой брат умирал у меня на руках, а я ничего не мог поделать – только лежал и смотрел.

– Кто-нибудь, помогите!

– Эй, парень! – раздается голос позади меня.

Я поворачиваюсь и вижу, что к нам приближается парусник. За штурвалом стоит мужчина, а на носу – его сын-подросток, сжимающий в руках спасательный круг. Он бросает его мне, и я хватаюсь с первой попытки. Паренек подтягивает нас к лодке с удивительной силой, и его отец помогает подхватить Харпер под руки. Я пытаюсь вытолкнуть ее из воды, но вес безжизненного тела грозит утянуть обоих на дно, словно море не готово так просто нас отпустить.

Только вот я не позволю. Мы еще поборемся.

Я карабкаюсь на палубу с помощью мальчика и, едва оказавшись на борту, бросаюсь к Харпер.

– У вас на борту есть дефибриллятор? – спрашиваю я, разрывая ее рубашку, пуговицы со звоном разлетаются по палубе, подтяжки соскальзывают с плеч.

Мужчина качает головой. Я смотрю на его обветренное лицо, которое становится все мрачнее и мрачнее.

– Нет, только обычная аптечка.

– Несите.

Пока мужчина спускается в каюту, я снова занимаюсь Харпер – ее глаза полуприкрыты и ни на что не смотрят. Годы тренировок дают свое, поэтому мои действия точные и уверенные. Но ощущение, будто все это происходит не со мной. Я проверяю пульс. Приказываю мужчине послать сигнал бедствия. Прошу мальчика принести одеяла. Затем начинаю сердечно-легочную реанимацию, отсчитывая каждый ритмичный нажим на грудь Харпер, который выталкивает воду из ее рта и носа. А внутри бушует отчаянная паника.

Я смотрю, как она умирает. Происходит то, о чем я когда-то думал, чего хотел. Ради ее смерти я проделал весь этот путь, я так долго ждал, а теперь отдал бы все что угодно, чтобы это исправить.

– Не смей, Харпер, – шепчу я, надавливая на ее грудь.

– Получается? – спрашивает мужчина, когда я на секунду останавливаюсь, чтобы снова проверить ее пульс. Я качаю головой, возобновляя отточенные движения, и он кладет руку мне на плечо и сжимает его. – Не сдавайся, парень.

Слезы застилают глаза. Хотя надежда тает с каждой проходящей секундой, я не сдамся. Не остановлюсь, пока кто-нибудь не оттащит меня от тела, но даже тогда стану вырываться и вернусь к ней. Чтобы попробовать еще раз.

Я смотрю на ее прекрасное лицо, умоляя вселенную дать мне знак. Стать путеводным маяком. Разогнать туман.

В моих мыслях проносятся образы Харпер. То, как она улыбнулась мне, когда мы впервые встретились. То, с какой яростью смотрели друг на друга тогда, в саду. Теперь кажется, что бездна крадет мои воспоминания о ней. Когда я вкладываю всю силу в новый толчок, меня преследует воспоминание о том, как содрогалась ее грудь, наполняясь водой. Когда я прижимаю свои губы к ее, чтобы вдохнуть воздух в легкие, то чувствую ее вкус и запах, но еще соль и аромат моря.

– Ты не можешь уйти вот так, – сквозь зубы говорю я, продолжая ритмично нажимать на ее грудь. – У нас остались незаконченные дела, Харпер Старлинг. Никто не разрешал выходить из игры. Давай же. Давай!

Я зажимаю ей нос, запрокидываю голову и делаю вдох. Затем еще один.

И когда я отстраняюсь, то чувствую что-то. Судорогу в груди. Спазм, переходящий в кашель. Белая пена пузырится на губах и льется из носа, и я поворачиваю Харпер на бок, а она кашляет все сильнее. Я прикладываю пальцы к ее шее и чувствую слабый стук сердца. С каждым ударом он становится все увереннее.

Я придерживаю голову, пока Харпер рвет; она снова кашляет, выплевывая пенистую жидкость. Еще мгновение назад ее взгляд был абсолютно пустым, но теперь она едва заметно моргает.

– Ты слышишь меня? – спрашиваю я, а Харпер жмурится от боли, прежде чем сфокусироваться на мне. Она в растерянности, в шоке, едва в сознании. – Сожми мою руку.

Она открывает глаза, оглядывает свою ладонь, охваченную моей, и слабо сжимает ее в ответ. Я слышу, как к нам мчится лодка, с силой рассекая волны на повороте. Капитан парусника хлопает меня по плечу и говорит:

– Молодчина, парень!

После этого он направляется на нос, чтобы обменяться информацией с экипажем береговой охраны, когда те глушат двигатель и пришвартовываются к нашей лодке.

Когда я снова смотрю на Харпер, ее изможденный стеклянный взгляд следит за мной, и между нами вновь натягивается ниточка, привязанная где-то глубоко в моей груди.

– Я уж решил… – слова уплывают, их уносит ветер, что шелестит ослабевшими парусами.

Решил, что потерял тебя. Что ничего уже не вернуть. Эти фразы так и не срываются с губ.

– Я уж решил, ты собралась кинуть меня, Фрикаделька.

На ее губах появляется слабая улыбка. Когда я вижу эту улыбку, грудь сжимается от боли, словно меня только что избили.

– Не могла так поступить… – шепчет она губами, дрожащими от шока.

Я укутываю ее в одеяла и растираю руки. Харпер трясет – надо ее отогреть и не дать потерять сознание, но я вдруг чувствую себя неуверенно, будто не знаю, что теперь делать и как себя вести.

– Остались незаконченные дела. Нужно тебя пырнуть за это прозвище.

Когда я встречаю взгляд Харпер, она больше не отводит глаза. Серая радужка ярко вспыхивает, и тот блеск, что отсутствовал мгновение назад, теперь сияет на солнце.

– Спасибо.

Я коротко киваю и отвожу взгляд, но все равно чувствую, что она смотрит.

Два члена экипажа корабля береговой охраны поднимаются на нашу лодку с портативным дефибриллятором, и я рассказываю им о случившемся. Странно, но это настолько привычно, что даже немного успокаивает. Когда они оценивают состояние Харпер, то договариваются с моряком и его сыном оставить ее на борту, чтобы сопроводить нас в порт, где будет ждать скорая. И хотя они следят за показателями Харпер, а она по-прежнему в сознании, внутри то и дело вспыхивает паника. Когда я чувствую ее пульс на запястье кончиками пальцев, мне легче. Однако, когда ее глаза закрываются от усталости, меня вновь сковывает ужас. Настолько всепоглощающий, что с каждым мгновением становится все сильнее и сильнее. Что насчет вторичного утопления? Аспирационной пневмонии? Инфекции? Черт знает, какие бактерии уже ползают в ее легких. А если я сломал ей ребра во время реанимации? Или грудину? Останется ли у нее хроническое повреждение легких? А ПТСР? А что, если…

– Эй, парень, – говорит моряк, слегка тряся меня за плечо. Я моргаю, пелена рассеивается; я смотрю на него и понимаю, что он разговаривал со мной бог знает сколько времени. Моряк мягко улыбается и протягивает сложенную одежду. – Может, переоденешься? Наверное, маловата будет, конечно, но на время сойдет. Спустись в каюту и приведи себя в порядок, если хочешь.

Холод. Стресс. Я впервые осознаю, что все еще мокрый насквозь, дрожу под полотенцем, которое неизвестно как оказалось у меня на плечах. Я смотрю на Харпер, ее глаза едва приоткрыты, дыхание все еще прерывистое, тело раз в несколько минут сотрясает кашель.

Я качаю головой и сжимаю ее запястье, вновь чувствуя ровный пульс.

– Все в порядке. Спасибо.

Мужчина кивает, затем сочувственно хлопает меня по плечу.

– Сложу одежду в сумку. Можешь взять с собой в больницу и переодеться там. Мы уже почти прибыли. – Он кивает в сторону берега. Я смотрю туда же и вижу скорую, ожидающую у доков с включенной сиреной. – Как тебе такой план?

– План отличный, спасибо вам, сэр. Правда, спасибо.

Мужчина уходит, чтобы сложить одежду, и мой взгляд задерживается на двери, за которой он исчез. Харпер кашляет, чем привлекает мое внимание.

– Со мной все будет хорошо, – шепчет она. – Можешь пойти переодеться. Я переживу несколько минут в одиночестве, не волнуйся.

– Никуда я не уйду.

– Тебе не обязательно ехать со мной в больницу.

Я сурово смотрю на нее. Она все понимает, и искра в глазах разгорается еще ярче.

– Еще как обязательно.

– От тебя воняет морем.

– Говорят, это успокаивает.

– На пляже – конечно. – Харпер кашляет, сжимая мою руку. Непонятно, происходит ли это намеренно или просто ее мышцы сокращаются рефлекторно, но мое сердце все равно подпрыгивает. – Ты будешь пахнуть так, будто голым валялся на рыбном рынке. Тебя оттуда выгонят, чтобы не беспокоил других пациентов.

Я закатываю глаза, и на этот раз она дарит мне слабую улыбку.

– Вижу, даже погружение в ледяную воду не охладило твое чувство юмора. Как тебе каламбурчик?

– Ужасно. Думаю, тебя и правда не пустят. Ты воняешь рыбой и ужасно, совершенно неуместно шутишь.

– Ты не хочешь, чтобы я поехал?

Харпер замолкает. Сердце уходит в пятки, словно она только что достала его и швырнула обратно в темную воду, из которой мы едва выбрались.

– Не хочу, чтобы ты сидел в больнице. Тебе может быть грустно из-за воспоминаний, – наконец говорит она. – Не надо так мучиться ради меня.

Я смотрю на Харпер, а образ ее пустых глаз до сих пор витает в мыслях, словно кошмар, что не отпускает еще долго после пробуждения. И я понимаю, что даже не подумал о больнице и о неприятных воспоминаниях, которые она может воскресить. А Харпер подумала. Всего мгновение назад она умирала у меня на руках. Ладони касались ее безжизненного тела. И теперь она готова в одиночку вынести всю эту больничную суету и стресс, лишь бы только не подвергать меня воспоминаниям, которые невозможно выдержать.

Воспоминаниям о той женщине, что отправила меня в больницу. Которая оставила меня умирать в одиночестве, в полной темноте.

Я касаюсь ладонью ее щеки. Харпер закрывает глаза. Она приникает к моей руке, сжимает ее, и я точно уверен – это намеренно. От нее чудесным образом исходит тепло. Спасение Харпер не может сравниться ни с одним другим достижением в моей жизни.

– Я поеду с тобой, – говорю я, наклоняюсь и долго целую ее в лоб.

Когда отстраняюсь и смотрю на ее лицо, кажется, будто все, ради чего я сюда приехал, давно исчезло. Осталась лишь одна правда. Та, которую я не готов выпустить в мир, но которая тем не менее поглотила меня целиком.

Я влюблен в женщину, которую собирался убить.