Балласт

Харпер

Нолан не отпускает мою руку всю первую половину «Красавицы и Чудовища». Когда спектакль набирает обороты и разворачивается в стиле Гиблого Мыса, брызжет фальшивая кровь, а слезы у меня высыхают, его большой палец начинает выводить нежные круги, скользя по коже, что почти зажила после ожога. Движения небрежные и невыверенные, словно это прикосновение настолько легкое и естественное, что стало привычным.

Я даже могу представить, что мы действительно пара, уютно устроившаяся в темном зале. А если это было бы настоящее свидание? Мы бы пошли ужинать? Разговаривали и смеялись бы, как обычные люди? Прошло очень много времени с тех пор, как я позволяла себе хотя бы мечтать о том, чтобы быть с кем-то, поэтому даже не понимала, как сильно мне этого не хватало.

Когда я думаю об Адаме и том, как его у меня отняли, в груди болит немного по-другому. Знаю, что скучаю по нему. Знаю, что мне одиноко. Однако именно в тот момент, когда теплая рука Нолана сжимает мою, я наконец осознаю, чем на самом деле занималась все эти четыре года. Кажется, только теперь чувствую, как сильно на меня повлияла травма, последствия которой я пыталась игнорировать. Я была так сосредоточена на том, чтобы пережить горе, что забыла о самой жизни. Приятное изменение – теперь мне плохо от желания, а не от потери.

Когда наступает антракт и загорается свет, Нолан сжимает мою руку, а затем наконец отпускает. Я поворачиваюсь к нему, пытаясь отмахнуться от ощущения, что пробуждаюсь от долгого сна.

– Пойду возьму попкорн, – заявляет он, словно не потерпит возражений. – Что-нибудь еще?

У меня во рту внезапно пересыхает. Каким-то образом мне удается выдавить слово, хотя оно все равно звучит хрипло:

– Фрикаделек.

Нолан смеется. Я уже забыла, что он умеет, – редко ведь слышу его смех. По крайней мере, такой искренний. Он бархатный и теплый. Лицо Нолана озаряется, появляются те самые убийственно милые ямочки, и, боже мой, как же он чертовски красив, аж глазам больно.

– Не уверен, что фрикадельки есть в меню.

– Придется обойтись глазными яблоками. – Я слабо улыбаюсь, когда он вопросительно приподнимает бровь. – Там есть коктейль с конфетами-глазками. Можно мне такой, пожалуйста?

Кивнув, он уточняет, не нужно ли чего Артуру, который к тому времени уже доел свои конфеты и почти прикончил весь мой попкорн, а затем направляется к буфету. Я не могу не проводить его взглядом. Холодная уверенность, хищная грация… он движется так, словно быть смертельно привлекательным заложено в его генах. Почему Нолан всегда должен выглядеть так, мать его, идеально? Будь то рабочая одежда, в которой он является на наши ночные вылазки, или эта темно-серая рубашка, закатанная до локтей, и черные брюки, которые прекрасно подчеркивают его зад, он всегда безупречен, по крайней мере, для меня. И дело не только в его внешности. В мужчине под этой оболочкой тоже есть нечто особенное. То, как он замечает мельчайшие детали. Спокойная и расчетливая уверенность, которую он натягивает вместе с маской харизматичности, – лишь когда хочет сам. Я единственный человек в мире, кто знает, кем он является на самом деле. И это опьяняет.

С Ноланом Роудсом надо быть осторожнее.

При этом не могу забыть, как Нолан смотрел на меня в тот день, когда я убила Макмиллана. Он смотрел так, будто отчаяние и страдание прорвались сквозь пелену равнодушия, и чувства не получилось сдержать.

– Ты ведь веришь лишь в то, во что сама хочешь верить, – сказал он, – игнорируя все доказательства, которые у тебя прямо перед носом.

– Вы держались за руки с этим мужчиной, – говорит Артур, чем пугает меня до чертиков, хотя он все это время сидел рядом. Я слишком погрузилась в разглядывание горячей задницы Нолана и изучение его загадочной привлекательности серийного убийцы, чтобы думать о чем-то еще. Боже. Мне правда нужно выпить.

– Если точнее, это он держал меня за руку, – отвечаю я, словно девочка-подросток, которая оправдывается перед отцом за свою первую влюбленность. Трудно не чувствовать себя так, когда Артур смотрит на меня не моргая.

– Хочешь, я отрежу ему руки?

Я фыркаю, пытаясь избавиться от румянца, пылающего на щеках.

– Господи, Артур. Нет.

– Так я и думал, – говорит он ворчливо.

Я качаю головой и вновь осматриваю места позади себя в поисках Сэма. Убедившись, что поблизости нет никаких признаков его присутствия, я скрещиваю руки на животе и погружаюсь в кресло.

– Так кто этот мужчина, с которым ты была не против подержаться за руки весь спектакль?

Румянец разгорается еще ярче.

– Его зовут Нолан, – отвечаю я, на случай если он снова забыл. – Он турист.

Артур издает низкий недовольный звук. Старик не любит туристов, хотя, как и все жители Гиблого Мыса, понимает, насколько они необходимы для процветания нашего городка. Однако вместе с туристами появляются проблемы, и у человека, который всю свою взрослую жизнь заботился о нашем странном маленьком доме, есть некая врожденная подозрительность к приезжим, которая не исчезнет.

– Он хорошо к тебе относится? – наконец спрашивает Артур.

Этот простой вопрос, кажется, мешает все мои мысли. На него, должно быть, так легко ответить. Мне хочется все отрицать. Нолан приехал сюда, чтобы медленно и мучительно убить меня. Чтобы повырезать кусочки моей кожи и вклеить их в свой безумный альбом с трофеями. В то же время хочется согласиться. Я знаю, что он помогает мне, потому что ему это выгодно, но тут будто бы кроется нечто большее. Лопата, спрей от медведей, горячий шоколад, – хотя Нолан и пытался представить все это как практичные вещи, полезные для него самого, когда дарил их, смотрел так, будто надеялся, что я обрадуюсь. И все эти взгляды кажутся настоящими, несмотря на попытки убедить себя, что это часть его игры. Недавно в его глазах мелькнула боль. Наверное, нельзя подделать это выражение. Даже то, как Нолан держал меня за руку сегодня вечером. Если бы он действительно хотел, чтобы я страдала, если бы он правда настолько сильно меня ненавидел, стал бы утешать меня так просто, но так приятно?

– Не знаю, – говорю я, хотя не уверена, является ли это ответом на вопрос Артура или продолжением моих мыслей. – Хочется надеяться, что да.

– Не особенно обнадеживает.

– Больше сказать нечего.

– Благоразумно, – бормочет Артур, а потом снова отвлекается. – Нынче сложно судить о людях.

Не могу понять, имеет ли он в виду свое собственное ухудшающееся здоровье, общее состояние мира или и то и другое.

– Пригодилось бы руководство. Некие критерии.

– А не хочешь спросить, почему его щенок считает мои выставочные розы своим туалетом? И почему за ним никто не убирает? – говорит старик, уставившись на лысеющего мужчину лет шестидесяти, который пробирается по проходу тремя рядами впереди. За ним следует женщина с пышными светлыми волосами, на шее у нее – массивные золотые цепи.

Парочка выглядит холено: одежда, будто они только что из гольф-клуба, слишком белоснежные улыбки и полоска загара от солнцезащитных очков. Артур презирает таких туристов. Вызывающих. Тех, кто кичится своим статусом. Когда я только прибыла на Гиблый Мыс, такое преступление, как не убрать за собакой, не считалось бы поводом для убийства, – этим людям пришлось бы совершить нечто по-настоящему отвратительное, чтобы Артур вообще о них подумал. Однако в последнее время… кажется, он готов убивать буквально за любой проступок.

– Не думаю, что он позволил бы такое, нет, – отвечаю я.

Артур не обращает на меня никакого внимания. Он полностью сосредоточен на этой паре, пока они занимают свои места и начинают разговаривать и смеяться всего на децибел громче, чем допускает вкус Артура. Все еще пристально глядя на них, он вдруг выдает:

– Нельзя ему рассказывать.

– О чем?

Артур снова смотрит на меня, и его глаза яснее, чем были весь вечер.

– О том, кто ты такая.

– И не собиралась. Я же обещала вам, что никому не расскажу, и не планирую нарушать слово. – Я кладу руку на его ладонь и слегка сжимаю. – Я присмотрю за городом, не волнуйтесь…

– Дело не в городе, Харпер. Дело в тебе.

От удивления брови хмурятся.

– В смысле?

– Один плохой человек узнал мою истинную природу, раскрыл настоящую личность и превратил меня в желанную мишень. Ты знаешь, чем это обернулось, – говорит Артур. Когда он подносит руку к моему лицу, глаза его блестят. – Никому не говори о своем прошлом. Иначе весь мир обрушится на тебя, и неизвестно, какие твари могут выползти из укрытий. Я не переживу, если потеряю еще одну дочь.

Я не могу связать и двух слов, ведь сердце сжимается в груди, словно раздавленный бутон. Не буду рассказывать ему, насколько близко подобрался Сэм. И про то, что сохранить свою личность в тайне мне не удастся. Не пророню ни слова о тех тревогах, что меня душат. Я просто кладу ладонь на руку Артура, приникаю к ее теплу и кивком подтверждаю, что сдержу обещания, данные четыре года назад.

Артур слабо улыбается и вновь смотрит на пару впереди.

– Ты хорошая девочка, Харпер. Даже если и положила мои ключи в посудомойку.

Касаясь пальцем влажных ресниц, я издаю тихий смешок.

– Вы уверены, что не…

– Я абсолютно уверен, что никогда не стал бы класть ключи в посудомойку, если ты это собиралась сказать. – Артур хмурится, когда женщина тремя рядами впереди слишком громко смеется над словами мужчины. – Очень жду, когда ты займешься садовыми фигурами. Может, начнешь с бобра?

– Я совершенно в этом не разбираюсь.

– Научишься. Я в тебя верю.

– Пожалуйста, не надо.

Артур игнорирует мои протесты, а пара тем временем продолжает болтать и смеяться, и его раздражение нарастает с каждым лишним мгновением их существования. Хотя я пытаюсь отвлечь старика, он, кажется, с удовольствием проживает раздражение и, возможно, немного утомился из-за эмоционального разговора. Поэтому я позволяю нам погрузиться в дружелюбное молчание. Вскоре возвращается Нолан с коробкой попкорна в одной руке и двумя коктейлями, которые он с трудом держит, в другой.

– Один «Веселый глазастик». – Он протягивает мне напиток с озадаченным выражением лица. – Ну и стремное местечко!

– В этом вся прелесть Гиблого Мыса. Город безумный и совершенно этого не стесняется, – говорю я.

Нолан, кажется, обдумывает мои слова, а я в это время забираю у него попкорн – якобы чтобы освободить ему руки. Но когда он тянется за угощением, отодвигаю ведерко подальше.

– А твой где? – спрашиваю я с притворной невинностью. – Ты же не забыл его у стойки?..

Тот ровный безразличный взгляд, которым он меня одаривает, слаще любого коктейля. Его глаза опускаются к моим губам и темнеют. В этом взгляде я чувствую голод, не имеющий ничего общего с едой. Глубоко внутри все сжимается от нарастающего жара.

Я с ним флиртую. И это работает.

Погодите-ка…

Я с ним флиртую.

И это…

– Ты ужинала? – спрашивает Нолан. Кажется, оторвать взгляд от моих губ стоит ему немалых усилий. Я лишь качаю головой. Он протягивает руку, и его теплые пальцы обхватывают мою ладонь, подтягивая коробку с попкорном обратно ко мне на колени. – Поужинаем после спектакля.

Брови взлетают вверх. Сердце трепещет в груди, словно рыба, выброшенная на берег.

– А разве у нас нет дел?

Нолан пожимает плечами. Он не отводит взгляда от сцены, где гаснет свет и над залом повисает тишина, но я чувствую, что думает он обо мне. Словно хочет встретиться со мной взглядом, однако сознательно этого не делает.

– Нам нужно поесть, – наконец говорит он.

Верно. Это просто еда. Обычная человеческая потребность. Ничего общего со свиданием или чем-то подобным. Мы ведь до сих пор не обсудили ту историю с Макмилланом, несмотря на вчерашние извинения. Небольшая поддержка и попкорн не исправят ссору, начавшуюся с убийства. Наверное.

Тем не менее мое сердце, кажется, не понимает этого. Оно напоминает о себе оглушительными ударами, и с каждым моментом становится только хуже. Спектакль подходит к концу – чудовище Лукаса стреляет в Гастона, тот падает за декорации, и фальшивая кровь разлетается фейерверком. Белль мстит, сталкивая его в огонь, и в ореоле пиротехники драматическая кульминация сменяется счастливым финалом. Я почти не слежу за песнями и танцами, хотя на сцене жонглируют отрубленными конечностями, – мысли заняты Ноланом.

С последним поклоном актеров я помогаю Артуру подняться, чтобы похлопать, поддерживая его под локоть. Когда поднимаю взгляд на Нолана, он смотрит на меня так, словно видит впервые.

Зал постепенно пустеет. Я уже собираюсь увести Артура и выйти за Ноланом, но старик внезапно высвобождает руку и снова опускается в кресло.

– Вы чего?

– Подожду Лукаса тут, – отвечает он, прислонив трость к пустому месту с другой стороны. Старик не сводит глаз со сцены. – Иди ужинать с тем туристом.

Когда я начинаю колебаться, Артур лишь машет рукой, отпуская меня. В уголках его губ прячется едва заметная усмешка, – и она мне точно не померещилась.

Нолан ждет в проходе, заметив мое замешательство. На его лице появляется то озадаченное выражение, будто я вновь не оправдала его ожиданий и он не знает, как на это реагировать.

Среди толпы в фойе, а затем и на улице, нет и следа Сэма. Теплый вечерний воздух пахнет соленым морским бризом. Многие зрители направляются в паб «Буй и маяк» на тематическое караоке и напитки со скидкой, другие расходятся по набережной, где фешенебельные рестораны будут работать допоздна. Однако мы с Ноланом словно плывем в собственном потоке, неосознанно удаляясь от шумной толпы, от голосов, смеха и сияния викторианских фонарей. Он идет рядом, и, хотя между нами сохраняется дистанция, я чувствую тепло его тела – словно призрачное прикосновение, согревающее кожу.

– Не расскажешь, что так выбило тебя из колеи во время неудачного похода за попкорном? – спрашивает Нолан, глядя на меня через плечо.

Я медленно выдыхаю, стараясь не выдать нарастающую тревогу и не начать оглядываться по сторонам.

– Сэм.

– Ты его видела?

– Не просто видела. Я с ним разговаривала.

На лице Нолана появляется беспокойство, сжатые мышцы челюсти слегка дергаются.

– Насчет Артура?

Пожав плечами, я впиваюсь ногтями в ладонь, чтобы не закусить нижнюю губу.

– Насчет меня.

– Насчет тебя, – повторяет он, и в его голосе слышно недоверие. Ярость исходит от него почти ощутимыми волнами. – Почему? Что ему было нужно?

– Моя история. – В этих словах нет лжи. Однако Нолан смотрит на меня так, словно знает, что это и не вся правда. – Сэм хочет взять у меня интервью для своего документального фильма. Думаю, он все еще убежден, что Артур – Убийца с пером. И он точно знает, что на Гиблом Мысе все не так просто, как кажется.

– Думаешь, когда новость об исчезновении того типа, Макмиллана, разойдется, это собьет его с толку?

– На это я и надеюсь, только уверенности нет, – отвечаю я. – Я рассчитывала, если убийство произойдет, пока Артур точно находится в больнице, это станет идеальным алиби и окончательно похоронит всю эту теорию про то, что он Убийца с пером. Да, новое исчезновение лишь подогреет интерес Сэма к нашему городку, но по крайней мере Артур будет в безопасности. Без тела и без подходящего подозреваемого он в конце концов будет вынужден отступить. Но что, если Сэм настолько увлекся собственной версией событий, что уже не способен объективно оценивать факты? Возможно, все эти усилия были напрасны.

– Это не так, – говорит Нолан и берет меня за руку. От этого теплого прикосновения становится очень легко. Не знаю, что меняется между нами и почему. Не понимаю, отчего его взгляд вдруг стал болезненным. Просто уверена, что не хочу, чтобы это ощущение заканчивалось. – Все равно найду способ отвадить его.

– Отвадить? И тогда он вновь заинтересуется мной. Может… – Я сглатываю и смотрю куда-то в темноту. – Может, я совершила ошибку. Позволила эмоциям взять над собой верх, поэтому и приняла неверное решение.

– Нет, его и правда надо отвадить от этого гребаного городка. Так и сделаю. Харпер, я тебе обещаю, – говорит он низким ядовитым голосом.

Его пальцы крепче сжимают мою руку. Когда я поднимаю на Нолана взгляд, на его лице нет ни тени сомнения или неуверенности. Он не герой. Это не обещание, продиктованное моралью. Нолан Роудс – злодей. Он будет врать, манипулировать, убивать, лишь бы сдержать слово. Он спалит этот город дотла, лишь бы не обмануть меня.

– Ты сделала то, что должна была. Портер уедет, если не получит сенсацию. Нам нужно просто придерживаться плана.

Я отвечаю слабой улыбкой и киваю. Но понимаю: будет нелегко отвлечь Сэма от раненой добычи, когда он уже учуял ее кровь.

Нолан может и не знать всех деталей моего разговора с Сэмом, но, кажется, мы мыслим в одном направлении. Он не отпускает мою руку, пока мы не сворачиваем на утоптанную гравийную тропинку, ведущую к пустой детской площадке. Возможно, Нолан обдумывает, как сбить Сэма со следа. Хотя я искоса поглядываю на своего спутника, когда он смотрит на дорогу, и в его чертах видна лишь суровая решимость.

Пожалуй, не стоит слишком доверять его обещаниям. Однако, когда мы замедляем шаг и останавливаемся, оглядываясь на пройденный путь, я осознаю, что верю ему. Я больше не мечтаю о герое. Но доверяю мужчине рядом со мной – он дал слово и сдержит его.

Какое-то время мы просто стоим молча, наблюдая за городом, на который опускаются сумерки. С нашего пригорка видно, как в разные стороны расходятся зрители. Море мерцает вдали, подхватывая последние отсветы угасающего дня.

– Надо подождать, пока они разбредутся, – говорит он. – Чтобы нам не пришлось драться за столик.

Я сажусь на перекладину и начинаю раскачиваться взад-вперед.

– Хотя смертельная битва за начос в «Буе» стала бы тем еще зрелищем, согласна. Я все равно объелась попкорном.

Нолан отвечает легкой улыбкой и занимает соседние качели. Мы молчим, слушая, как цепи скрипят в унисон. Замечаю Лукаса, который выводит Артура из театра. Он ведет его к обочине, и, хотя слов не разобрать, по их позам ясно – Лукас вот-вот попадет под волну его праведного гнева. Увидев, как Артур стукнул внука рукоятью трости по голове, я фыркаю от смеха.

– Как ты с ним познакомилась? – спрашивает Нолан, пока мы наблюдаем, как Лукас бежит к ближайшей парковке.

У меня наготове ложь – та самая, что четыре года назад придумал для меня сам Артур. Могу скормить Нолану ту же историю о дальних родственниках, но вместо этого говорю:

– Я тогда часто ошивалась у винокурни Ланкастеров. Как-то раз пришла в город за продуктами и возвращалась через этот самый парк, когда мимо проехал старый «Шевроле». Модель редкая, а мой отец обожал ретроавтомобили, так что я сразу обратила внимание. Но через несколько минут та же машина опять проехала мимо, в том же направлении. И еще раз спустя пару минут.

– Кто-то тебя преследовал? – Его голос звучит ровно, но сквозь внешнее спокойствие в нем все равно слышится ядовитая нотка.

– Сначала я так и подумала. Поэтому остановилась и сделала вид, что завязываю шнурок, и стала ждать, когда машина появится снова. Думала, может, мне просто показалось. И, конечно же, старый «Шевроле» проехал мимо в четвертый раз. За рулем сидел мужчина. Ехал медленно. Только вот смотрел не на меня. Он наблюдал за тремя маленькими девочками, которые играли в салки. Взрослых поблизости не было. У меня просто… появилось предчувствие.

Я медленно раскачиваюсь, глядя в сторону улицы и вспоминая тот охотничий азарт, что вспыхнул в крови. И ярость. Краем глаза замечаю, как сжимается кулак Нолана на цепи качелей, – чувствую, что в нем бурлит тот же гнев. Мы, возможно, начали как враги. Два монстра, утратившие свои души. Но наши тени оказались схожи.

– Я забралась сюда, на эти качели, чтобы присматривать за девочками. И той же ночью выследила его. Вот только Артур нашел его первым, и я вломилась как раз после убийства.

– И Артур не попытался напасть на тебя? – спрашивает Нолан.

– Он был весьма удивлен, но нет. Вообще. Мы, можно сказать, сошлись характерами. Общие интересы и все такое. – Тень улыбки появляется на моих губах, пока я наблюдаю, как Лукас паркуется настолько близко к театру, насколько возможно, чтобы помочь деду сесть на пассажирское сиденье старого «Ягуара», и вот они уезжают, направляясь к усадьбе. – К концу той ночи он предложил мне постоянное проживание, если я пообещаю научиться заботиться о городе так же, как это всегда делал он. Дальше – дело прошлое.

Я чувствую, как Нолан смотрит на меня, но не поворачиваюсь.

– Это большая ответственность.

– Да, и городок странный. Он притягивает много замечательных людей, это точно, но такое место манит и отбросов. Все быстро пошло бы наперекосяк, если бы некому было его защищать. Йетс и его заместители явно не справляются, а Артур не сможет делать это вечно. Кто-то должен занять это место и присматривать за Гиблым Мысом.

– Тебе не кажется, что подобная роль выматывает?

– Конечно. – Я пожимаю плечами. – Иногда.

– Ты присматриваешь за Гиблым Мысом. И за Артуром тоже. – Взгляд Нолана становится тяжелым, будто впивается в висок. – А кто присматривает за тобой?

Качели медленно останавливаются. Дыхание застревает в легких. В воздухе все еще витает запах сандала и кедра. Мысли путаются, разбегаясь в разные стороны. Когда я поворачиваюсь к Нолану, он пристально смотрит на меня.

– Я сама.

Мы долго смотрим друг на друга, не двигаясь. Не знаю, как он воспринял мой ответ. Но знаю одно: никто и никогда прежде не задавал мне этого вопроса. Помимо Артура, Нолан – единственный, кто знает мою истинную сущность. И, кажется, он понимает все остальное. Тяжесть этой ноши. Боль утрат, которые я не в силах пережить. Нолан видит это. Он видит меня. И смотрит сейчас так, словно хочет собрать каждый осколок моей разбитой души.

Нолан поднимается с качелей. Его глаза не отрываются от моих. Он останавливается передо мной, заслоняя вид на улицу, море и луну, парящую у него за спиной. Вся вселенная вокруг нас словно растворяется.

– Может, тебе стоит позволить кому-нибудь позаботиться о тебе для разнообразия, – говорит он.

Сердце бешено колотится. «Тебе стоит уйти», – назойливо твердит голос разума. И с каждой секундой, что Нолан смотрит на меня, этот голос затихает, пока не исчезает вовсе.

– Возможно. Есть предложения, кому именно? Просто ты можешь меня в океан бросить, предварительно залив ноги бетоном.

Нолан опускается на колени передо мной и обхватывает лодыжки, чтобы не убежала. Его глаза мерцают в темноте. Я могла бы оттолкнуть его. Пнуть и повалить. Жилы дрожат, когда я представляю, как он побежал бы за мной. Однако я понимаю, что могло бы случиться. Нолан никогда не остановится, пока меня не поймает. Он наслаждался бы каждой секундой погони. И, вероятно, ему понравилось бы наказывать меня за сопротивление.

Как, впрочем, и мне.

– Я не причиню тебе вреда, – говорит он.

Возможно, и не звучит как обещание, но мне хочется в это верить. Хочется доверять ему. Если бы я могла сказать правду, – что я не та, за кого он меня принимает, – все было бы проще. Я не святая, особенно после того, что совершила. После того, как бросила его умирать. И все же задаюсь вопросом – простил бы он меня, будь я честна? Но я не нарушу слова, данного Артуру.

– Я не тот человек, кем ты меня считаешь. – Вот все, что я могу поведать, и даже эти слова – лишь шепот, будто что-то громче способно разрушить клятву.

– Ты права, совсем не тот. – Нолан мягко раздвигает мои ноги, проводя ступней по резиновому покрытию. – Ты нечто большее.

Он мог иметь в виду что угодно – хорошее или плохое. И все равно от его прикосновения становится жарко. Чувствую, как намокает белье. Соски набухают. Дрожь, не имеющая ничего общего с наступающими сумерками, пробегает по всему телу.

– Я отчаянно жажду вкусить тебя, Харпер. – Он проводит другой ногой по покрытию, и колени раздвигаются еще больше. – Черт возьми, умираю от этой жажды.

Дыхание становится прерывистым, пока его руки скользят вверх по голеням, огибая колени. Он подхватывает подол юбки и медленно задирает его.

– Ни о чем другом не могу думать.

И я тоже. Не произношу этого вслух, но он понимает меня без слов, – будто я проецирую мысли в пространство между нами. Его взгляд прикован к моим глазам, а руки тем временем медленно задирают подол все выше.

– Позволишь сделать всего один глоток?

– Нет, – отвечаю я, и он замирает, словно мраморная статуя.

Я испытываю облегчение от осознания, что он немедленно остановится без колебаний. Искреннее беспокойство так ярко горит в его глазах, что я едва сдерживаю смех. Возможно, мне нравятся его слова, фантазии и то, что они рождают. Однако мне куда больше нравится дразнить его, – потому что я знаю: Нолан примет любой вызов. Отблеск страха, что он переступил черту, еще тлеет в его взгляде, пока я не наклоняюсь ближе с дьявольской усмешкой.

– Не один глоток. Я тебе не какой-то там аперитив. – Я раздвигаю ноги еще шире. Ненасытная тень опускается на его лицо. – Если начнешь, будь добр закончить свою грешную трапезу.