Туман

Нолан

– Я давно не водила машину, – говорит Харпер, уставившись в зеркало заднего вида и поправляя его.

Она прикусывает губу, и все ее движения будто окутаны ореолом света. Нужно перестать пялиться на ее рот. Но это чертовски сложно, когда человек перед тобой настолько красив, что сердце сжимается каждый раз, когда ты вынужден отводить взгляд. Она словно ангел, ее кожа озарена переливающимися цветами, светится изнутри.

Только она не ангел, черт побери. Она накачала меня наркотой! Харпер – гребаный демон. Однако думать об этом слишком долго нельзя, потому что тогда я, наверное, начну повсюду видеть проклятых демонов и просто сойду с ума.

Я отрываю взгляд и закрываю глаза, затем откидываю голову на подголовник пассажирского кресла. Мир вокруг меня пульсирует.

– Кажется, я знаю почему.

– Нет, не поэтому.

Я поворачиваю голову ровно настолько, чтобы видеть ее лицо.

– Ты и правда считаешь, что после той аварии имеешь право водить?

Боль вспыхивает в глазах Харпер, прежде чем она успевает заглушить ее ревом двигателя. Когда мне все же удается пробить искусную защиту этой девушки, долгожданных эмоций я все равно не испытываю. Я жду удовлетворения от меткого выстрела, но чем ближе оказываюсь к цели и чем глубже раню, тем больше это походит на промах.

Она ничего не отвечает, просто включает передачу и плавно трогается с заброшенной дороги, где я спрятал арендованную машину – на случай, если Сэм проехал мимо поместья на реке Баллантайн, пока мы работали. Гребаный Сэм Портер. Он подобрался к ней слишком близко. Я бы мог сорвать с него чертову кожу голыми руками. Это было бы так приятно – почувствовать, как плоть отделяется от костей. Хотя, наверное, идея так себе, и мне нужно сохранять последние крупицы рассудка. Так что я делаю глубокий вдох, снова закрываю глаза и вжимаюсь в сиденье, пока не начинает казаться, что оно поглощает меня.

– Что ж… – мрачным тоном произносит Харпер. – Полагаю, тебе нельзя возвращаться в гостиницу.

– Почему?

– Потому что ты только что сказал, что хочешь содрать кожу с лица Сэма голыми руками.

– Я сказал это вслух?

Харпер бросает на меня короткий взгляд. Кажется, что в ярком розовом свете на ее щеках проступает румянец. Она не отвечает мне, лишь притормаживает и поворачивает на дорогу, что ведет к поместью Ланкастеров.

Может пройти шесть лет, прежде чем мы достигнем пункта назначения, а может, всего лишь мгновения. Время для меня больше не имеет смысла. Уверен я лишь в одном. Харпер Старлинг – нить, связывающая меня с этой планетой. Если я не буду с ней, то могу застрять в другом измерении навсегда. Мне нужно прикоснуться к ней. У реки я не сдержался. Не смогу и сейчас. Так что я протягиваю руку и кладу на ее ладонь, отчего мы оба вздрагиваем.

– Приехали, – говорит она и глушит двигатель.

Харпер высвобождает руку из моей хватки. Почему ладонь физически чувствует пустоту от утраты ее тепла? С какой стати я вообще пытаюсь прикасаться к ней? Она явно придерживается плана: враги до гроба. Почему бы и мне не поступить так же?

Я следую за Харпер по пятам, пока она идет к калитке своего домика, а затем распахивает ее. Подойдя к входной двери, она открывает и не оборачивается, чтобы посмотреть, иду ли я за ней. Я, конечно, уже видел это место, но внутри оказался впервые. Домик именно такой, каким я и ожидал увидеть жилище Харпер, если не считать, что мне кажется, будто геометрический узор на полу двигается и засасывает мои ступни. Все просто. Практично. Украшений мало, но я уверен, что каждое из них наполнено смыслом. Шахматная доска, фигуры на которой, без всяких сомнений, движутся сами по себе. Резная деревянная фигурка косатки. Яркое макраме с изображением пустынного юго-западного пейзажа. Фотография – на ней мужчина и женщина со светловолосой девочкой лет четырех или пяти. Я беру снимок и вглядываюсь в их лица. Должно быть, это Харпер и ее родители. В ее улыбке сквозит непринужденность, легкомыслие, которых просто не существует в той версии девушки, что стоит сейчас на кухне. Харпер, которую я знаю, выкована болью. Может, это единственный способ выжить в нашем мире – самому стать тем, кто причиняет боль.

Я смотрю на Харпер, полосы света тянутся после каждого движения, пока она снимает куртку. Она оглядывается на меня через плечо, словно почувствовав, что я наблюдаю.

– Принесу тебе халат, и мы бросим твою одежду в стирку, – говорит она, расстегивая клетчатую рубашку.

В тот момент я бы отдал все, лишь бы она повернулась и встала ко мне лицом. Лишь бы увидеть, покрывает ли все ее тело это люминесцентное свечение. Лишь бы увидеть изгиб ее груди, вздымающейся и опадающей в такт неровному дыханию. Лишь бы увидеть свет на коже. Плавный изгиб бедер. Мягкость плоти. Лишь бы увидеть, как она возбуждается от моего присутствия.

Господи Иисусе.

– Ладно. – Я провожу обеими руками по лицу, изнывая от внезапно нахлынувшего желания.

Харпер смотрит на меня с недоумением, но на секунду все же задерживает взгляд. Теперь она светится еще ярче – отблески становятся красными и оранжевыми. На мгновение мне кажется, что она может повернуться ко мне. Но вместо этого Харпер отворачивается к лестнице и уходит наверх. Я все еще стою, прикрыв лицо руками и пытаясь усилием воли усмирить эрекцию, когда она спускается в халате и несет в одной руке второй халат, а в другой, забинтованной, – свою мокрую одежду.

– Держи, – говорит Харпер, подойдя достаточно близко, чтобы протянуть мне вещи. Я нерешительно беру халат. – Иди за мной.

Она ведет меня в короткий коридорчик рядом с кухней и указывает на ванную, а сама бросает мокрую одежду в стиральную машину, стоящую в чулане напротив.

– Когда переоденешься, положи туда и свою. Просто закрой крышку, и машинка сама запустится.

Я киваю и делаю, как говорит Харпер, хотя эта простая задача отнимает у меня слишком много времени, потому что я засматриваюсь на свое отражение, пытаясь понять человека, который смотрит на меня в ответ. Я проделал весь этот путь и так ждал долго, чтобы отомстить за брата… А теперь я стою в доме женщины, которая отняла у него жизнь, и не могу справиться с возбуждением.

Уверяю себя, что все дело в грибах. Они совсем затуманили мне разум.

К тому времени, как я выхожу из ванной и запускаю стиральную машину, Харпер уже открыла пиво; еще одна бутылка, но пустая, стоит на столешнице рядом с местом, где она облокотилась. Там же находится и бутылка текилы. Харпер запивает лагер шотом.

– Тебе придется остаться на ночь, потому что я никуда тебя не повезу, – заявляет она, когда я подхожу ближе. – Так что, наверное, мне придется о тебе позаботиться. Какая радость.

Я усмехаюсь. По крайней мере, хотя бы один из нас в трезвом уме. Мне стоит стремиться к тому же.

– По-моему, это честно. – Я хватаю со стойки текилу и делаю глоток прямо из горлышка.

Жидкость обжигает нутро, и я пытаюсь запомнить это ощущение. Мне нужно избавиться от мыслей о Харпер.

– Ты убила Билли. Я приехал убить тебя. Ты украла мой альбом и подмешала наркотики. А теперь ты за мной присматриваешь. Замкнутый круг, не правда ли. – Я поднимаю руку, чтобы показать ей тату с изображением уробороса. Знаю, что она полистала мой альбом и уже поняла, кто набил мне эту татуировку и что я с ним сделал по окончании работы.

Я делаю еще один глоток из бутылки, и Харпер следит за каждым моим движением. В ее глазах мелькает боль, а кожа теперь светится холодным голубым.

– Не хочу сейчас с тобой спорить, если ты к этому клонишь, – говорит она твердо, но голос все равно немного дрожит, будто ей грустно это произносить.

– Какой еще спор? Сделанного не исправить.

– О, я могла бы привести множество доводов! – Она закатывает глаза, а затем делает большой глоток пива. – Проблема в том, что ты из тех людей, кто стал бы спорить, скажи я, что небо голубое. Если ты поверишь, что оно зеленое, то будешь доказывать свою правоту. Тебе неважно, прав ты или нет. Ты будешь верить в то, во что хочешь верить, и никто не сможет тебя переубедить.

– И с каких пор ты считаешь меня настолько глупым?

– Не знаю! – рычит она, и с каждым словом ее голос становится все громче и громче. – Как насчет того раза, когда ты оставил отрубленную голову в моей кормушке для птиц?! Это похоже на поступок разумного человека?

– А сама-то – оплот морали? Ты позвонила тому старому убийце, что прячется в замке на холме, чтобы спросить, не его ли это рук дело, а потом тут же выдернула голову из кормушки, чтобы понюхать ее и немного пообнимать. Вполне возможно, что это как раз то, что могла бы сделать убийца, скрывшаяся с места преступления, тебе не кажется?

Она вырывает бутылку из моих рук и пьет, а затем со звоном ставит ее.

– Не знаю.

– Верно. – Я подхожу ближе к Харпер и зажимаю ее у стойки. Она не готова отступить. Даже когда я наклоняюсь так близко, что чувствую алкогольные пары в ее дыхании. Глаза Харпер опускаются к моим губам, и, когда она встречается со мной взглядом, я вижу за радужкой цвета ртути не одну только ярость. – Ты убегаешь от всего, не так ли? Бежишь и от меня.

– Разве? Ты угрожал мне, запугивал, следил за мной, а я все равно стою прямо здесь!

Она права, но не во всем. Я ведь говорю не только про ту аварию. Харпер бежит от меня и сейчас, на Гиблом Мысе. Ушла в магазине Майи. Каждую ночь, когда мы выкапываем тела, она настаивает, чтобы идти домой пешком. В машине, когда отдернула руку. Считаные мгновения назад. Я знаю, она видела, как я на нее смотрел. Она позволила своему взгляду задержаться чуть дольше, пока я не почувствовал притяжение, невидимую нить, что натягивается каждый раз, когда мы рядом. Даже сейчас Харпер смотрит на меня опьяняюще дерзко, но глубоко внутри я знаю, что она не готова раскрыться. Опять убегает.

И если Харпер полагает, что мне ее не поймать, то глубоко заблуждается. Ведь я занимаю ее мысли так же, как она занимает мои. Я вижу это по серебристым искоркам в ее глазах, по розовому румянцу, заливающему щеки. Чувствую это в пульсации горла и в сбивчивом дыхании, что трепещет в груди. Осязаю в том желании, что проступает в ее чертах, когда взгляд падает на мои губы и немного задерживается.

Мгновение я просто смотрю на Харпер Старлинг. Этот миг, способный растянуться в вечность, мы балансируем на острие ножа. Мы – уроборос, пожирающий сам себя, где насилие и желание сплетены воедино.

А в следующее мгновение мы сходимся в жестком поцелуе.

В нем нет ни нежности, ни доброты, ни милосердия. Только зубы, впивающиеся в губы. Ногти, царапающие кожу. Кровь, смешивающаяся на языках. Это чистая борьба и абсолютная жажда. Когда я обхватываю ее лицо руками, она впивается зубами в мою нижнюю губу. Когда я вцепляюсь в ее волосы, запрокидывая голову и подставляя шею под укусы и поцелуи, она проводит ногтями по моей груди так, что проступает кровь. А когда я прижимаю ее к стойке, она стонет и срывает с меня халат, всовывая бедро между моих ног, чтобы ощутить мое желание кожей.

– Если ты так меня ненавидишь… – говорит она, а я сжимаю ее грудь и хватаю за сосок, отчего с ее полуоткрытых губ срывается короткий вздох. – То трахни меня так, чтобы я в это поверила.

Я резко разворачиваю Харпер, махровый халат все еще прикрывает ее тело.

– Не проси, если ты этого не хочешь.

– С чего ты взял, что не хочу?

Она прижимается ко мне задом – провокация, которой нужно сопротивляться. Но я не могу. Я стаскиваю халат вниз, полностью обнажая Харпер, сжимаю пояс в руке, а затем швыряю вещи на пол. Она вздрагивает, когда я провожу другой рукой от ее шеи к ягодицам. Не останавливаюсь, пока не дохожу до места между ее бедер. Теплая влага покрывает ладонь, и я возбуждаюсь до предела. Непонятно, виноваты в этом наркотики, или дело лишь в Харпер, но ни одну женщину я не хотел так сильно, как ее. Ее жар, ее запах, то, какая она мягкая и податливая в моих руках, несмотря на все смертоносные колкости, что срываются с ее губ. Я в жизни так отчаянно ни в ком не нуждался, как в этом единственном человеке, кого мне никогда не следовало бы желать.

Закрыв глаза, я делаю долгий, глубокий вдох и с трудом отдергиваю руку. Почти уверен, что чувствую, как дрожит ее позвоночник.

– Тебе придется попросить меня как следует, – говорю я, нависая над Харпер, чтобы низкий голос прозвучал прямо у ее уха. – Потому что я, может, и приехал убить тебя, но я не из тех мужчин, кто будет спать с женщиной против воли. Ты хочешь, чтобы я тебя трахнул? Скажи мне. Хочешь, чтобы я остановился? Только намекни.

Харпер вздрагивает, едва мои зубы касаются ее шеи. Я смягчаю укус поцелуем, но нежность обманчива. Едва губы касаются кожи, я впиваюсь в нее с новой силой, мстя за каждую секунду ожидания.

– Трахни меня так, будто ненавидишь, – выдыхает она.

Я усмехаюсь, провожу рукой вдоль ее тела и шлепаю по заднице. Харпер вскрикивает, но крик растворяется в стоне, и она лишь сильнее прижимается ко мне.

– Это было не очень-то вежливо.

– Трахни меня так, будто ненавидишь, пожалуйста.

– Уже чуть лучше. Но так все равно говорят лишь испорченные девчонки.

– Пошел ты!

От очередного шлепка она опирается руками о край стойки, ее костяшки белеют.

– Мы можем делать это хоть всю ночь. В моей крови, вообще-то, наркота, которая не отпустит еще часов шесть. Интересно, кто в этом виноват?

Моя ладонь вновь касается ее плоти, и от удара разлетаются искры, растекаясь по бедру мерцающей паутиной. Чувства обострились до предела. Стон, срывающийся с ее губ, вспыхивает в моем сознании всплеском цвета. Когда я провожу рукой по округлому горячему бедру, оно на ощупь нежнее кашемира. Даже россыпь крошечных родинок на ее плечах превращается в замысловатые узоры, в созвездия желания, начертанные на коже.

– Чего ты хочешь? – выдавливаю я.

– Я уже сказала. Только ты не слушаешь! – огрызается Харпер, и я снова шлепаю ее. – Ради всего святого, просто трахни меня, упрямый ты мудак.

– Но у меня нет презерватива, – шепчу я приторно-сладко, прижимаясь губами к ее уху.

– Я на таблетках. И чиста.

– Откуда ты знаешь, что чист я?

– Я…

Она запинается, ее слова тонут в тишине, что пленкой сжимается вокруг нас, обволакивающая этот миг. Я хватаю ее за горло, и, хотя какой-то приглушенный голос в голове призывает сжать сильнее, пока она не попросит отпустить ее, прикосновение остается легким, скорее предупреждающим.

– Говори.

– Я… – Она сглатывает, и я чувствую, как трепещет ее горло. – Доверяю тебе.

У меня перехватывает дыхание. Может, Харпер не это имела в виду. Верить ей точно не стоит. Но даже если это ложь, одна лишь возможность, что в ее словах есть крупица правды, разжигает во мне огонь.

Я был прав, когда говорил, что мне придется вытравить ее из памяти. Просто не ожидал, что это окажется невозможным. Что она первая заполнит собой все мое существо.

Обхватив твердую плоть, я раздвигаю ее ноги пошире и вхожу в нее резким, жестким движением.

Ничто не может сравниться с тем ощущением, когда меня обволакивает тепло Харпер. Хрип вырывается из груди. Ее сердце бьется так же яростно, как и мое, а мы ведь еще не начали. Неподвижно замерев, мы пытаемся осознать, что вообще творим, принять поворот, предначертанный судьбой, на который оба согласились, даже если он продлится всего лишь миг.

Я должен ненавидеть ее. Должен проклинать тот день, когда она отняла у меня брата. Он был всем для меня – человеком, который заставлял становиться лучше. Бесит, что она разрушила все мои планы с самого приезда в этот город. Все должно было произойти просто: я приезжаю на Гиблый Мыс, убиваю Харпер Старлинг, утоляю жажду мести, что пожирает меня изнутри, чтобы наконец успокоиться. А потом я должен был вернуться к нормальному существованию. Найти хорошую женщину, добрую, простую, которая смогла бы заполнить хотя бы часть той пустоты, что оставил после себя Билли. Жить нормальной, здоровой жизнью. Но вместо этого я здесь, внутри женщины, что сама чуть не убила меня. И больше всего я ненавижу себя за эту слабость. Потому что сейчас нет другого места, где мне хотелось бы находиться.

Остается лишь одно – наказать за это нас обоих.

Я выхожу из нее и снова вхожу – до упора. Господи, Харпер и вправду ангел, так глубоко она меня принимает. Ее стон кажется настолько неземным, что я почти вижу его – цветные волны, плывущие перед глазами. Еще один резкий толчок – и ее перевязанная рука ложится поверх моей. Харпер тянет за пояс, зажатый в моей ладони, тот самый, о котором я забыл, охваченный ослепляющим желанием погрузиться в нее.

Я разжимаю пальцы, и она вытягивает пояс из моей руки, набрасывает его себе на шею, перекинув концы через плечи. Находясь глубоко внутри нее, я замираю, пытаясь осознать, что происходит, а она в это время поворачивается ровно настолько, чтобы бросить на меня испепеляющий взгляд. За это мгновение я вижу все. Всю ее горечь, едкую ярость. Но вижу и боль, утрату, скорбь. И даже проблеск того самого раскаяния, которого я так ждал, – вот оно, сочится влагой из-под ее ресниц.

– Как будто ненавидишь, – говорит она, бросив многозначительный взгляд на пояс, лежащий на ее плече, прежде чем снова отвернуться. – Накажи меня. Трахай так, словно никогда не простишь.

Ощущение, будто моя душа покидает тело.

Я обматываю оба конца пояса вокруг кулака и затягиваю, пока ткань не ляжет вплотную к ее шее. Затем выхожу из нее, обвиваю рукой талию и поднимаю со столешницы. Несу в гостиную и опускаю на диван так, чтобы она встала на колени, – пояс решаю не затягивать слишком сильно, иначе Харпер задохнется.

Она всхлипывает, когда я опускаю ладонь между ее лопаток, заставляя грудь прогнуться вниз, а бедра приподняться. В тусклом свете влажное тело блестит. Я пристраиваюсь сзади и затягиваю пояс ровно настолько, чтобы Харпер затрясло, но дыхание оставалось бы свободным.

– Ты же меня слышала, – говорю я, чтобы ее подразнить. Затем добавляю, не как напоминание, а потому что я просто умоляю сделать это: – Попроси меня остановиться. Сдаться.

Из ее рта вырывается мрачный, безрадостный смех.

– А ты слышал меня. Ненавидишь ведь. Так что давай! Попытайся, черт возьми, доказать это. Я заслуживаю такой участи после всего, не находишь?

Издав низкий рык, я с силой шлепаю ее по ягодицам и тут же вгоняю себя во влажную глубину – так сильно, как только тело Харпер способно принять. Ее стон, приглушенный затянутым поясом, отдается вибрацией в моей сжатой ладони. Я выхожу и снова вхожу, задавая жесткий ритм глубоких, безжалостных толчков. Ее внутренности сжимаются вокруг меня, словно не желая отпускать. По бедрам стекает влага. Ладонь снова и снова опускается на зарумянившуюся кожу. Стоны наполняют воздух, смешиваясь с терпким запахом секса. Всякий раз, когда я затягиваю пояс туже, Харпер каким-то образом находит силы ответить мне безмолвным требованием отдать ей все, на что я способен. И с каждым яростным толчком, с каждым ударом ладони по ее телу я разрываюсь на части и тону в отчаянной, всепоглощающей страсти.

– Еще! – сквозь зубы выдыхает Харпер, когда я протягиваю руку и начинаю водить пальцами по чувствительной плоти. Пот, озаренный свечением кожи, покрывает ее спину. Клянусь, я чувствую, как пульсирует тело, приближаясь к оргазму. – Хочу еще!

Затянув пояс туже, я слышу ее тихий стон.

– Я…

Вхожу так сильно, что она всхлипывает.

– Черт…

Харпер стонет, а я двигаюсь быстрее и быстрее.

– Ненавижу…

Рука становится влажной от смазки с еще одним резким толчком.

– Тебя!

– И я тебя ненавижу, – хрипит Харпер, пока я безжалостно трахаю ее. – И если сейчас не кончу, то убью тебя голыми руками.

Я ускоряю темп. Движения становятся резче, требовательнее. Пальцы скользят по ее бугорку, и она издает надрывный, голодный стон. По спине пробегают мурашки, а из груди вырывается сдавленное шипение.

– Черт… Я готов затрахать тебя до смерти.

Лоно Харпер сжимается в ответ – ей явно нравятся эти жесткие слова, балансирующие между угрозой и обещанием. И я шепчу ей на ухо все, что приходит в голову, порожденное грехом и тьмой:

– Может, стоит сдавить твою шею так, чтобы дыхание перехватило? Чтобы ты молила о глотке воздуха, пока я не заполню тебя до предела? Или развернуть и затянуть петлю, чтобы ты задыхалась, принимая меня? Ты бы смотрелась просто прекрасно с пылающим лицом и влажными глазами… Хочешь, чтобы мое семя стало последним, что ты почувствуешь?

Ее оргазм вызывают не только движения внутри или ласки снаружи. Его рождают те темные фантазии, что я шепчу. Кончая, она выкрикивает мое имя, я тоже не сдерживаюсь и изливаюсь глубоко внутри, пульсируя в такт бешеному стуку сердца. Я отпускаю пояс лишь тогда, когда последняя капля покидает меня, а в ушах звенит оглушительная тишина. Но я не выхожу из нее, не готов отпустить это тепло. И не уверен, что смогу отпустить когда-нибудь. Подобная мысль пугает, ведь даже в этом упоении я чувствую, будто беру то, что мне не принадлежит. Будто предаю все, ради чего жил с того дня, как очнулся в больничной палате четыре года назад.

Но я все равно хочу эту женщину так же сильно, как хотел справедливости.

А она… Черт возьми, даже не знаю, о чем она думает.

Харпер все еще стоит ко мне спиной, уткнувшись лбом в руку, и неровно дышит. Я собираюсь что-то сказать, но из прихожей доносится звук стиральной машины. Эта бытовая деталь разрушает кокон, сплетенный из пота, кожи и прерывистых вздохов.

Я медленно выхожу из Харпер, завороженный тем, как мое влажное тело покидает ее распухшую плоть, оставляя за собой шлейф света и цвета.

– Не двигайся, – говорю я, освободившись. По бедрам начинают стекать первые капли семени. – Я сейчас вернусь.

Харпер молчит. Тогда я встаю и выхожу из комнаты, перекладываю вещи в сушилку, затем иду в ванную за теплой мочалкой и полотенцем, чтобы вытереть Харпер. И снова отвлекаюсь на свое отражение. Я не узнаю человека в зеркале. Им движет нечто иное, куда более глубокое, чем простая месть. У него теперь нет цели. Он предельно далек от того, что привело его на Гиблый Мыс. Может, мне просто интересно понаблюдать, где я окажусь, когда морок рассеется, если все повернется совсем не так, как я предполагал.

Окинув себя взглядом еще раз, я возвращаюсь в гостиную. Но Харпер уже нет. Ее халат не лежит на полу, а мой аккуратно разложен на спинке дивана вместе с одеялом, полотенцем и двумя подушками. На прикроватном столике стоит стакан воды и бутылочка ибупрофена. Наверху скрипят доски, и я понимаю, что Харпер поднялась в свою спальню.

Я долго стою голый в центре комнаты, с мочалки капает вода. Не знаю, чего я хотел после всего случившегося, но точно не этого.

В конце концов я надеваю халат, сажусь в кресло и наблюдаю за геометрическими узорами, плывущими по полу. Может, действие грибов начинает немного ослабевать, потому что это единственное, что кажется мне сейчас странным. Больше никаких ярких огней, никаких звуков, превращающихся в цвета перед глазами.

Долгое время я не двигаюсь, но звук сушилки наконец вырывает меня из грез, в которых я раз за разом переживаю заново каждый момент ночи, проведенной с Харпер, – от того, как ее глаза закрылись, когда я коснулся ее лица и сказал ей у реки, что она прекрасна, до того, как вышел из нее, испачкав бедра. С глубоким вздохом я иду к кладовке, складываю постиранное, помещаю свою стопку на кресло, а затем замираю в нерешительности у подножия лестницы, держа в руках одежду Харпер. И, не успев отговорить себя, я осторожно и беззвучно поднимаюсь по ступеням, пока не оказываюсь на площадке второго этажа.

Дверь в ее спальню приоткрыта, сквозь щель струится свет. Сначала мне кажется, что она не спит, но это не так. Ее глубокое, ровное дыхание слышится в коридоре. Прямо как в ту ночь, когда я убил Джейка, она спит с двумя включенными лампами. Это и сейчас кажется странным – у нее включен не ночник, который позволит спокойно перемещаться по комнате, если она встанет посреди ночи, а целых две лампы. Жизнь Харпер погружена во тьму, и, когда я крадусь в ее комнату, продолжаю недоумевать, почему ей так некомфортно спать в темноте.

Я стою на пороге комнаты Харпер и наблюдаю, как под стеганым одеялом поднимается и опускается ее грудь. Окажись я в ее спальне несколько недель назад, все было бы совсем иначе.

А теперь я чувствую, что не должен вторгаться в ее личное пространство без приглашения. С каждым шагом, что приближает меня к ней, я все сильнее понимаю, что должен остановиться. Мне не стоит класть сложенную одежду на комод или останавливаться у кровати, нависнув над спящей будто призрак. Нельзя опускаться на колени и приближать лицо так близко к ее лицу, чтобы почувствовать мятный запах зубной пасты, или поднимать руку, чтобы убрать влажную прядь волос с шеи. И уж точно не стоит целовать ее в щеку. Однако я бессилен, как бессильно море против Луны. Харпер притягивает меня, несмотря на темную пропасть, что залегла между нами.

Я прикасаюсь губами к ее коже так нежно, что она не просыпается и даже не шевелится. Но когда я отстраняюсь, Харпер светится.