Дрейф

Харпер

Льет как из ведра. И до чертиков холодно. Я привыкла работать на улице в самую отвратительную погоду, но днем. А вот оказаться одной в кромешной тьме под ледяным ливнем – это совсем другое. Такая погода пробуждает воспоминания, которые я изо всех сил пытаюсь забыть. Например, о том первом глотке свободы после ужаса, что поглотил все доброе, что во мне было, и оставил лишь металл. Нечто, уже способное стать клинком, но пока еще слишком хрупкое, чтобы нести смерть. Я видела только кузницу. Меня еще не поглотило ее пламя.

Я перехватываю лопату, лежащую на плече, и иду по темной тропе к пойме реки Баллантайн. Хотя путь неровный – мешают камни и корни, я почти не смотрю под ноги и не боюсь опасностей, таящихся в темноте. Потому что я по-прежнему в плену прошлого, хоть и ненавижу эти воспоминания. Не только заброшенный дом, куда меня затащили. Не только давящий холод подвала. Не только запах мочи, дерьма, страха и смерти.

Дело и не в тяжелых шагах над нашими головами. Не в том, как отчаяние разъедало душу, когда у меня забрали Адама. Не в реве бензопилы, не в его криках, не в маниакальном смехе существа, убивавшего моего парня этажом выше. Не в том, как я прижимала ладони к ушам, пытаясь заглушить звуки. Я ненавидела и те первые дни после побега из ада, когда меня втянуло в водоворот из полицейских, адвокатов и репортеров. Когда приходилось смотреть в лицо собственной уязвимости.

Правда в том, что я не чувствовала себя выжившей. Я чувствовала себя неудачницей. Мне хотелось быть похожей на ту женщину, которую сбросили ко мне в подвал в день смерти Адама. Пока я бессвязно бормотала что-то о его гибели, она оставалась ледяной и спокойной, хотя ее лицо было исцарапано в кровь, а плечо – вывихнуто.

– Да. Он убил Адама, – сказала она. – И я обещаю тебе, больше Харви Мид никого не убьет.

А потом она отдала мне свою гребаную рубашку.

Слоан Сазерленд. Она была не просто выжившей, она была воительницей. Мужественной. Решительной. Неукротимой.

Можно подумать, что я вспоминаю свои первые мгновения свободы после побега из того подвала с чувством облегчения или даже гордости. Но это не так. Потому что пока я пряталась под дождем и наблюдала, как Слоан и ее нынешний муж вершили месть гребаному монстру Харви Миду, я поняла, насколько слаба на самом деле. Слоан была не просто крутой, она была еще и убийцей, даже более опасной, чем Мид, чего я до конца не осознавала, пока не разыскала ее и не раскрыла самые сокровенные тайны. Печально известная Орб Уивер, убийца убийц, женщина, которая охотилась на серийных маньяков и превращала это в искусство. Но даже в те самые первые мгновения, просто наблюдая, как она и Роуэн покончили с человеком, который похитил и чуть не убил меня, я поняла, как мне далеко до того, чтобы стать такой же непобедимой женщиной, как она.

Может, мне и не суждено.

Такой, как Слоан, я точно не буду. Наверное, она не спит при свете. И, готова поспорить, ей не страшно оставаться одной под дождем в темноте. Она бы уже прикончила Нолана раз десять. Сказала бы: «Да иди ты к черту со своим альбомом, убийственными ямочками и до идиотизма красивыми глазами! Я не поведусь даже на самого горячего психопата». А потом она бы выколола ему глаза, перерезала горло и откопала все тела сама. Слоан знала бы, что делать с Сэмом, как защитить Артура и не попасться. Ей бы не потребовалась ничья помощь.

Из сжатых губ вырывается тяжелый вздох – сегодня достаточно холодно и промозгло, чтобы он превратился в пар. Нет, мне никогда не стать похожей на Слоан. Потому что в магазине Майи я попросила Нолана оставить меня в покое, а теперь едва ли не сожалею об этом. Мне бы хотелось, чтобы он был рядом со мной во время этих ночных вылазок, и плевать, что он хочет меня убить. Это так тупо.

И, что еще хуже, – я злюсь на него не только из-за дрона, или того, что он не придумал, как отвадить Сэма, или его колких слов об Артуре, или даже не из-за его неверных убеждений о том, что я натворила. По-настоящему ранит обида, скрывающаяся под всем этим. Кажется, я начала убеждать себя, что он хоть немного обо мне позаботился, когда подарил спрей от медведей, или когда встретился со мной взглядом, когда раздевался, чтобы переплыть реку. Он ведь специально глядел на меня так, чтобы сжечь изнутри. Клянусь, я почувствовала, что между нами образовалась связь – какая-то энергия, натянувшаяся тонкой ниточкой. На самом деле это лишь уловка. Он просто помогает мне, чтобы вернуть альбом. И, полагаю, его это тоже не слишком волнует, раз он не написал, не позвонил и не заехал за мной, чтобы вновь отправиться к реке.

Мне следует помнить, что каждый его добрый поступок, даже самый ничтожный, преследует лишь одну цель: наконец совершить задуманное. Убить Харпер Старлинг.

Я прикусываю губу, поправляю лямку рюкзака на плече и выключаю налобный фонарь, приближаясь к пустынной дороге, поверхность которой будто идет рябью из-за дождя. Машины Нолана нет. Обычно он паркуется на узком участке гравия, уходящем вглубь территории, чтобы автомобиль не бросался в глаза, хотя по этой дороге и так практически никто не ездит. Внутри разгораются противоречивые эмоции. Я испытываю облегчение. Я расстроена. И, к счастью, безумно зла. Злость – единственная полезная эмоция из всего этого букета, так что, переходя дорогу, я сосредотачиваю внимание лишь на том, на чем следует. На том, чтобы навредить Нолану Роудсу.

Как он посмел нарушить наши договоренности? Как он посмел вообразить обо мне самое худшее, даже если я и вправду серийная убийца и явно покрываю другого серийного убийцу? Как, черт возьми, он посмел вручить мне спрей от медведей, а потом бросить одну ночью, – когда как раз могут найтись медведи, на которых его можно применить?

Как он посмел… приготовить горячий шоколад?

Дойдя до поймы реки, я замираю. Нолан сидит чуть левее, у валунов, где мы обычно оставляем инструменты. Он расположился на складном стуле под брезентом, натянутым на ветвях высокого дерева. Перед Ноланом походная горелка, он наклоняется над ней и начинает помешивать дымящуюся жидкость в небольшом котелке. Свет фонаря освещает две кружки и баллончик со взбитыми сливками у его ног.

– Я уже начал думать, что ты не придешь, – говорит он, когда я подхожу ближе и смотрю на эту картину.

Нолан не глядит на меня достаточно долго, чтобы я успела что-то прочитать в его глазах. Я не нарушаю тишину, потому что по-прежнему злюсь – ярость кипит у меня под кожей. Просто стою, засунув руки в карманы, дождь барабанит по капюшону куртки. Нолан бросает настороженный взгляд в мою сторону, и я поднимаю брови в безмолвном вопросе.

– Подумал, приготовлю горячего шоколада, чтобы согреться. Если уж работать под дождем, так пусть будет хоть что-то приятное.

«Можно придумать куда более приятные вещи», – проносится у меня в голове, и в воображении возникает образ Нолана, раздевающегося до плавок под дождем. Я трясу головой, чтобы отогнать незваные мысли, а он хмурится, глядя на меня.

– Не хочешь горячего шоколада? – спрашивает он, стараясь казаться равнодушным, но я все равно замечаю в его тоне тень разочарования.

Горячего шоколада я бы выпила. Но не хочу вестись на подачки этого ублюдка. Я уже раскусила Нолана: он просто пытается втереться в доверие, чтобы я не отослала его альбом куда подальше. Так что я лишь качаю головой.

– Нет, спасибо, – отвечаю я, затем ставлю рюкзак на землю, расстегиваю его и достаю фонарь. Копаясь в вещах, я задеваю небольшой бутылек. Приходится достать его, чтобы прочитать надпись на этикетке: «Кошмарная клубничная кровь». Искусная подделка от Майи.

«Твоя жизнь больше не будет прежней», – сказала она Нолану у меня во дворе на днях, когда он стоял там, держа отрубленные руки.

Я пробовала ее съедобную кровь раньше. И жизнь после нее и правда не может быть прежней.

– Знаешь что… – Я ставлю фонарь и откручиваю крышку бутылька, чтобы вдохнуть аромат.

Сладкий запах клубники заполняет ноздри. Я не чувствую землистого, мускусного запаха других ингредиентов, но знаю, что они там присутствуют, поэтому специально закрываю пальцами состав и красную предупреждающую надпись на этикетке.

– Знаешь, я все же попью шоколад. А еще можно полить искусственной кровью взбитые сливки. Сто лет ее не пила. И Майя не врала, когда говорила, что это стоит попробовать.

Взгляд Нолана скользит по мне, и от его пристального внимания кожу слегка покалывает. Я не подаю виду. Стараюсь не выглядеть слишком заинтересованной в перспективе горячего шоколада, будто мне и вправду все равно, пить его или нет.

Но внезапно это становится важно.

Очень важно.

– Ладно, – говорит Нолан с заметным облегчением, затем выключает горелку и берет кружки, чтобы налить в них дымящуюся жидкость. – Это острый шоколад с чили в пакетиках из «Кофе с того света». Надеюсь, сойдет.

Приходится сдерживать себя, чтобы улыбка не вышла слишком широкой.

– Идеально.

Нолан встряхивает баллончик со взбитыми сливками и выдавливает щедрую порцию белой пены в обе кружки, прежде чем протянуть одну мне. Я слегка капаю клубничной кровью на сливки, затем протягиваю руку и щедро поливаю его порцию вязкой красной жидкостью.

– Мне просто клубника не очень нравится, – говорю я с приторной улыбкой, продолжая сжимать бутылочку, пока он наконец не забирает свою кружку. – Сильнее люблю вкус малины, но большинство людей все же предпочитает клубнику.

– Спасибо. – Нолан разглядывает переплетающиеся красные полосы на сливках. Когда его взгляд снова находит меня, я отпиваю из своей кружки.

– Это тебе спасибо. – Я поднимаю кружку, словно произнося тост в его честь. – Очень мило с твоей стороны.

Нолан кивает. Когда он делает глоток и проглатывает порцию сливок, мне с трудом удается подавить злобную усмешку.

– Дождь, по идее, должен стихнуть через полчаса или около того, – говорит он, задумчиво хмурясь, глядя на пойму. – Может, стоит немного подождать. Нет смысла делать все еще хуже, чем оно есть.

– Конечно. – Я подношу кружку к губам, подставляя палец, чтобы смахнуть кое-что из-под облака взбитых сливок.

Когда Нолан отворачивается, я отряхиваю палец. Он, должно быть, все равно замечает движение краем глаза, потому что его взгляд обращается ко мне, и в складке бровей явно читается подозрение.

– Ох уж эти местные насекомые, – говорю я, размахивая рукой перед лицом, словно отгоняя комара. – Небольшой дождик им не помеха.

Нолан кивает, достает для меня второй складной стул и отодвигает свой, освобождая место. Но даже так, когда я сажусь рядом, под брезентом становится тесновато. Я чувствую исходящее от него тепло. Его присутствие проникает под кожу, несмотря на слои ткани между нами. Мы долго молчим. Эта тишина не должна быть комфортной, но она ощущается естественно. Я привыкла к безмолвному присутствию Нолана. Не знаю, старается ли он сознательно не разговаривать со мной, как стараюсь я. Или, может, такова его природа. Он спокойный. Скупой на слова, когда нет ни желания, ни нужды быть обаятельным. И как бы мы ни старались сохранить разговоры безличными и сосредоточенными на деле, часто все равно тянет сказать больше. По крайней мере, меня.

– Спорим, в детстве ты не думала, что окажешься здесь, – говорит он, не отводя глаз от заиленной поймы, уходящей в темноту. Я слежу за его взглядом. В темноте сложно понять, что здесь кто-то что-то выкапывал – следы на мягкой, скудно поросшей растительностью почве смыло проливным дождем.

Я отпиваю шоколад.

– Да, такого на моих картах желаний не было.

– А ты их делала? – спрашивает Нолан. Я смотрю на него и понимаю, что он разглядывает меня с интересом, куда более сильным, чем я ожидала. – Карты желаний?

– Ага, – отвечаю я, и уголки моих губ трогает ностальгическая улыбка. – Делала. И довольно долгое время, честно говоря.

– И что на них было?

Я сдвигаю капюшон с влажных волос и на этот раз, глядя на Нолана, позволяю взгляду задержаться на нем. Почему он спрашивает? Ему правда интересно? Чем стоит поделиться? Что лучше оставить при себе? Образовавшаяся между нами связь словно заставляет меня рассказать чуть больше, чтобы посмотреть, что я получу взамен.

– Сначала всякая фигня в духе диснеевских принцесс, – говорю я. – Я хотела работать в зоопарке или дрессировать животных. Поэтому и клеила на карту желаний фотографии одежек для собаки, когда родители наконец разрешили мне ее завести.

– По тебе и не скажешь, что ты любишь наряжать собачек.

Я пожимаю плечами, отводя взгляд.

– Это было давно. В другой жизни.

– А родители потакали твоей страсти к собачьим гардеробам?

И грустная, и теплая улыбка появляется на моих губах.

– Пока могли, – уклончиво отвечаю я.

Стараюсь даже не смотреть в его сторону, поэтому разглядываю кладбище, раскинувшееся перед нами. Вспоминая прошлое, чувствую, будто каждый раз, когда я умоляла смерть оставить меня в покое, она лишь впивалась когтями глубже. А когда я наконец решила принять ее, то обнаружила, что смерть – это ключ к жизни. Теперь все мое естество связано со смертью. Я управляю ей. Защищаю. Борюсь за нее. Но та рана первой потери? Первое прикосновение горя? До сих пор я готова отдать что угодно, чтобы никогда этого не чувствовать.

– Их у тебя больше нет, – говорит Нолан.

– Собачьих нарядов? Нет. Я избавилась от них, когда Пипс порвал брюки мистера Тейлора, а потом нагадил на сцене во время моего выступления в шестом классе. Мне пришлось смириться с суровой реальностью: я была так себе дрессировщиком.

Нолан тихо смеется. Смех негромкий, но искренний, а я не слышала, чтобы он смеялся, с того первого дня, когда мы встретились в кофейне. Этот смех бьет в самое сердце, поднимая целую волну чувств.

– Хотел бы я на это посмотреть.

– Ага, – говорю я, закатывая глаза, – уверена, ты бы получил удовольствие от моего унижения.

Я делаю глоток горячего шоколада и чувствую на себе его взгляд. Нолан смотрит на повязку, прикрывающую тыльную сторону моей руки. Я замечаю его краем глаза и думаю, что он не станет расспрашивать дальше. Но затем он продолжает:

– Я не про собачьи наряды. А про твоих родителей. Их больше нет?

Тяжело сглотнув, я качаю головой.

– Нет, – наконец отвечаю я, опустив взгляд на свои руки, словно надеясь найти на них что-то, чего раньше не замечала. – Они погибли в автокатастрофе. Пьяный водитель. Я осталась у подружки, чтобы они могли пойти ужинать по случаю своей годовщины. Мы как раз ели оладьи, когда к дому Кэролайн приехала полиция.

Я опускаю взгляд на кружку и часто моргаю, пытаясь отогнать воспоминания. Уверена, Нолан приписывает мне тысячу ужасных вещей. И, возможно, некоторые из них правдивы. Пусть не я была за рулем, когда его сбили, но я видела его на той дороге. И оставила умирать. А мои моральные ориентиры сбились задолго до нашей встречи. С того дня как умерли родители, я могу думать лишь об одном – о мести тем, кто творит зло. Даже если для этого придется стать такой же, как они.

– Так вот почему ты скрылась, когда сбила меня на Дивижн-Роуд?

Я нарочито медленно поворачиваюсь к Нолану лицом. Он смотрит прямо сквозь меня. Как всегда по ночам, света слишком мало, чтобы разглядеть коричневую крапинку в его глазу. Однако сегодня я видела, как эта темнота сгущалась, когда ему показалось, что он попал в цель своим комментарием об Убийце с пером. И теперь мне интересно, не происходит ли то же самое сейчас.

Нолан никогда не станет думать обо мне иначе. Так зачем пытаться убедить его, что я лучше, чем он считает? Я отвечаю всего одним словом. Произношу его четко, ясно и безвозвратно:

– Нет.

Я первая разрываю нашу связь, переводя взгляд на берег. Наступает тишина. Допиваю горячий шоколад, но не отпускаю кружку. Нолан тоже не выпускает из рук свою. Мы молчим, пока ливень постепенно становится моросью, а стук по брезенту превращается в мягкое шуршание. Я уже собираюсь предложить взяться за работу, как вдруг со стороны дороги доносится какой-то звук.

Я выпрямляюсь, поворачиваясь на стуле.

– Ты это слышал? – шепчу я.

– Нет…

Прислушиваясь, надеюсь, что мне просто показалось, но звук раздается снова. Кажется, с таким звуком захлопывается дверь или багажник машины. Напоминает глухой стук, который слышишь почти каждый день, поэтому безошибочно узнаешь его всегда, на любом расстоянии.

– В чем дело? – спрашивает Нолан.

– Какой-то звук. Будто кто-то захлопнул дверь машины. – Я выскальзываю из-под брезента и смотрю в сторону дороги.

Деревья слишком густые, чтобы разглядеть хоть что-то. Напрягая слух, я шагаю в сторону дороги.

– Может, показалось…

Однако у меня нет привычки игнорировать инстинкты. А они подсказывают, что звук определенно мне не померещился.

Я делаю еще один шаг по направлению к тропе, ведущей к дороге.

– Ты видела? – спрашивает Нолан, и голос звучит так искренне напуганно, что я оборачиваюсь. Он сидит на корточках и смотрит на фонарь с разинутым от шока ртом.

О черт.

– Эм-м… что я должна была увидеть?

Нолан приближается к фонарю, его голова покачивается из стороны в сторону, словно он пытается что-то разглядеть.

– Оно двигалось.

– Думаю, это просто ветер.

– Нет, – возражает Нолан и обхватывает фонарь ладонями, на его лице написан ужас. – Там было какое-то… существо… внутри фонаря. Ты его видела?

– Т-ш-ш-ш. – Я машу в его сторону рукой и напрягаю слух, пытаясь уловить хоть что-нибудь со стороны дороги. – Глаза тебя обманывают. Наверное, от недосыпа.

– Нет, Харпер. Я не выдумываю. Посмотри на него.

Сквозь деревья доносится отдаленный звук приглушенного голоса. Мы не одни.

– Оно двигается…

Я вырываю у Нолана фонарь и швыряю его прямо в воду под испуганный крик.

– Он же утонет!

Упав на колени, я прижимаю ладонь к его рту. Сквозь сжатые пальцы чувствую, что он пытается возразить.

– Послушай меня, Нолан Роудс, – зло шепчу я. Его глаза широко раскрыты от страха, и я вглядываюсь в них, пытаясь достучаться до какого-никакого сознания, что еще может таиться в их глубинах. – В гребаном свете фонаря ничего нет, ясно? Никаких существ, фей, духов или чего-то еще. Это все в твоей голове. Я, ну… дала тебе кое-что.

Его приглушенный голос отдается в ладони вибрацией.

– Когда Майя сказала, что после ее искусственной крови жизнь не будет прежней, она не шутила. – Я продолжаю держать руку у рта Нолана, не сводя с него глаз, другая рука шарит вслепую в поисках котелка из-под горячего шоколада. Я хватаю его и бросаю в реку. Вслед за ним летит и горелка. – В ней содержится псилоцибин. Волшебные грибы.

Нолан наконец высвобождается.

– Ты мне наркоту подмешала?!

Я пожимаю плечами.

– Может, чуть-чуть, – признаюсь я, швыряя обе наши кружки в реку. – Даже не чуть-чуть, а довольно много. Может быть. Кто знает.

– Ты о чем?

– Понимаешь, я налила на глаз. Я же не измеряла твой индекс массы тела заранее, правда?

– Ты ужасный человек, – шипит он сквозь зубы.

– А ты уже это знал, помнишь? – Я выдергиваю из-под Нолана стул, как раз когда он собирается на него сесть, вероятно, чтобы переосмыслить все свои жизненные выборы. Стул тоже летит в воду, а его задница с грохотом приземляется на влажную землю. – Но все обвинения потом, потому что здесь кто-то есть, и нам нужно спрятаться. Сейчас же.

– Не могу поверить, что ты, черт возьми, подмешала мне наркотики! – восклицает он, оглядывая местность, словно видит совсем другой мир, не тот темный и мрачный, что окружает нас.

– А я не могу поверить, что ты тут копошишься, когда я сказала, что слышала – кто-то вот-вот посетит нашу веселую могильную вечеринку. Пошевеливайся! – Я перекидываю свой рюкзак через одно плечо, рюкзак Нолана – через другое, затем хватаю парня за запястье, поднимаю его на ноги и сую в руки свою лопату. – Сегодня в магазине ты вел себя отвратительно. Чего ты ожидал?

– Это я-то вел себя отвратительно? – Брови Нолана сходятся, его взгляд скользит к моей руке, пока я торопливо стаскиваю брезент с веток. Свежая повязка прикрывает обожженную кожу. – Я просто волновался за тебя.

На секунду, когда его слова проникают в мое сознание, я замираю. Тепло расцветает в груди. И я уверена, что именно на это Нолан и надеется, даже если выглядит так, будто он говорит правду, а наркотики лишь развязали ему язык. Но это уловка. Ему нужен альбом. Он скажет что угодно, чтобы его заполучить.

Я трясу головой и снова сосредотачиваюсь на задаче в надежде, что тепло, все еще тлеющее где-то у сердца, наконец затухнет.

– Нолан, это просто ожог, и я не собираюсь сдавать тебя властям. Ты, конечно, странно себя повел, но я злюсь лишь из-за того, как ты отозвался об Артуре.

Зажав брезент под мышкой, я осматриваюсь, но хорошего укрытия так и не нахожу. Деревья слишком редкие. Скалы слишком открытые. Если мы побежим через равнину, нас могут заметить, а даже если нет, в грязи останутся наши свежие следы.

Нолан берет меня за руку.

– Пошли, – шепчет он, и голос его звучит ближе. Он тянет меня за собой, направляясь к берегу реки, что извивается среди леса.

– Нет…

– Иначе никак.

Он прав – это единственное возможное укрытие. И там я буду еще более уязвима, чем на открытом месте. Потому что я не умею плавать.

Страх разливается по венам, я сжимаю его руку крепче и иду вниз по склону к узкому берегу. Нолан не останавливается у кромки, он просто заходит в черную воду, таща меня за собой, словно не чувствует, как дрожит от ужаса моя ладонь. Холодная вода заполняет ботинки, поднимается до лодыжек, струится по икрам, чтобы поглотить и колени. Мне удается переложить телефон в нагрудный карман куртки, прежде чем вода доходит до бедер. К тому времени, когда я захожу по пояс, все тело охватывает дрожь – то ли от холода, то ли от страха.

– Стой, – шепчу я.

Нолан поворачивается, его глаза медленно скользят по мне. Это не его обычный острый изучающий взгляд, однако он все равно, кажется, даже сквозь дурманящий туман, понимает, что я не могу идти дальше. Нолан открывает рот, чтобы что-то сказать, но голос из темноты останавливает его.

– Надо подснять реку с дрона, – говорит мужчина, стоящий на высоком берегу. – А закадровый текст будет о покупке участка после исчезновения предыдущего владельца…

– Это Сэм, – шепчу я.

Нолан кивает и притягивает меня ближе, чтобы я не боролась с течением и чтобы скрыть нас от взгляда людей с берега.

– Я видел его сегодня – выходил из офиса «Наместника» на Главной улице.

– Да, эта компания и купила землю.

– Если снимать в сумерках, в туман или при сильной облачности… Захвати металлоискатель…

Мы неподвижно и тихо стоим в воде, голос Сэма отдаляется – он продолжает осматривать территорию, заходить на которую ему нельзя. Губы у меня дрожат. Я продолжаю смотреть в направлении, откуда доносятся слова Сэма, хотя слышать его становится все труднее – дождь колотит по воде, а в ушах стоит гул. Хотя я чувствую на себе взгляд Нолана, в ответ смотреть не хочу. До тех пор, пока он не шепчет нечто столь неожиданное, что напугавший нас Сэм внезапно становится далеким воспоминанием.

– Ты просто прекрасна, – заявляет Нолан.

Я смотрю на него и пытаюсь хоть что-то разглядеть.

– Да? Тебе, наверное, мерещится, что я состою из каких-нибудь светящихся червей или чего-то подобного.

– Нет, – возражает он.

Не знаю, понимает ли Нолан, что до сих пор держит меня за руку. Или что его большой палец гладит повязку на обожженной коже. Или что он может причинить мне боль, если захочет. Легкого нажатия на рану будет достаточно – он может ясно напомнить, что мы все еще враги. Однако вместо этого он поднимает другую руку, медленно и осторожно, словно боясь спугнуть меня, и проводит по изгибу моей щеки, от которой теперь тоже пахнет тиной.

– Хотя теперь, когда ты заговорила, на твоем лице и правда появились светящиеся черви.

– Отлично.

– Но я подумал, что ты прекрасна, когда мы впервые встретились.

Палец скользит по линии челюсти, опускается к шее и касается бьющейся артерии. Нолан следит за движением своей руки, и его прикосновения кажутся одновременно и благоговейными, и запретными. Я изо всех сил стараюсь не закрывать глаза. Сердце готово выпрыгнуть из груди.

– А потом ты понял, кто я.

– От этого ничего не изменилось.

– Нет. От этого изменилось все.

Он смотрит мне прямо в глаза, его ладонь по-прежнему лежит на моей шее. Нолан мог бы так легко обхватить ее руками и сжать. Один удар сердца – и мое тело унесла бы река. Мгновения – и воздух вышел бы из легких, сменившись водой. Может, Нолан тоже думает об этом, потому что он не отрывает от меня взгляд, когда отнимает пальцы один за другим, а затем опускает руку. Между нами повисает тяжелое молчание. Что-то темное, холодное и потустороннее. Мы все еще смотрим друг на друга, и тут голос Сэма возвращается – видимо, он поворачивает обратно к дороге. Наша связь не рвется, когда он проходит мимо. Даже когда спустя несколько мгновений захлопывается дверь машины. Однако стоит нам услышать, как автомобиль проезжает по ближайшему мосту, нить между нами обрывается, и мы возвращаемся на берег.

Мы стоим на камнях наверху и оглядываем кладбище. И только тогда Нолан наконец отпускает мою руку.