Стоп!

Харпер

Во всем мире не хватит кофе, чтобы помочь мне пережить сегодняшний день, не говоря уже о следующих семнадцати днях этого дерьма. Ради всего святого, я так плохо соображаю, что не могу даже нормально сварить кофе. Вчера я вообще забыла включить гребаную плиту. И вспомнила лишь через десять минут.

Идет четвертый день. Но, клянусь, кажется, будто уже четыреста восемьдесят пятый. Эти ночные дежурства меня убивают. Дело не только в том, что приходится не спать до двух, а то и до трех часов ночи, или в дополнительной физической работе – в раскапывании трупов после и без того напряженного дня, проведенного за подготовкой сада Артура к новому сезону уничтожения надежд и мечтаний Сары Уинкл. И не в попытках починить заржавевший старый «Косяк» или бесконечном ожидании того, что Сэм Портер вдруг появится на моем пороге, прыгая от счастья.

Нет. Дело в том, что я нахожусь в очень укромном месте с мужчиной, который хочет меня убить, и единственное, что его останавливает, – крупицы доказательств, находящиеся в руках умилительно наивного и вечно рассеянного Лукаса Ланкастера.

Есть еще кое-что, превращающее и без того утомительное выкапывание трупов в настоящую пытку. Нолан Роудс чертовски сексуален.

Какие же у него ямочки! Улыбнись он мне хоть раз без тени презрения, клянусь, я бы пропала. И кожа… До Нолана мужская кожа не сводила меня с ума, не лишала дара речи. Каждую ночь лунный свет падает на него так, будто намеренно выхватывает из тьмы каждый мускул его нелепо накачанного тела, когда он раздевается перед тем, как войти в реку. Иногда блики скользят по шрамам, что пересекают его локоть. Плечо. Спину. Нижнюю часть живота. Последний – хуже всех. Он тянется по диагонали вдоль рельефных мышц и кончается за резинкой трусов. А они приспущены так низко, словно он специально дразнит, желая узнать, осмелюсь ли я опустить взгляд, когда он стаскивает с себя все и подходит к темной воде, чтобы скрыться в ее предательских объятиях. Я никогда раньше не завидовала гребаной воде. Но вот, пожалуйста.

И дело не только в его внешности. Дело в самом его присутствии. Хотя я знаю, что он, вероятно, предпочел бы треснуть меня по лицу черенком лопаты, есть в его угрожающем молчании рядом со мной что-то странно успокаивающее. Самый опасный монстр – тот, что дышит с тобой в унисон. Когда он рядом, я перестаю бояться темноты.

Похоже, со мной случилось что-то совсем неадекватное, скорее напоминающее стокгольмский синдром. Рационально я отдаю себе отчет: этот мужчина считает, что я принадлежу ему. Ничто и никто не встанет между Ноланом Роудсом и той жизнью, которую он намеревается забрать. Однако не слишком рациональной части моего сознания от подобной мысли становится жарко. Это дико опьяняет – быть чьим-то наваждением до такой степени, что человек готов стереть в порошок любого, кто посмеет тебе угрожать. Знаю, что звучит довольно безумно. И каждая клеточка моего естества твердит, что я должна убить Нолана первой, пока не превратилась в очередной сувенир в его трофейном альбомчике. Хотя мне следовало бы бежать без оглядки и проверить на практике его теорию о том, что он найдет меня, какое бы расстояние нас ни разделяло, – сама мысль о том, что он дойдет до края земли, чтобы выследить меня, по какой-то идиотской причине делает его в моих глазах еще привлекательнее.

Добровольный, многолетний период воздержания сейчас мне совсем не на руку. Так и подмывает придумать альтернативную развязку для нашей непримиримой вражды – возможно, даже счастливую. Но реальность такова, что он убьет меня. Именно это он и сделает. Сто процентов – меня ждет только смерть.

Я вздыхаю и, закатив глаза, упираюсь ладонями в столешницу по обе стороны от плиты.

– Возьми себя в руки, – шепчу я, наконец осознав, что опять не включила конфорку, чтобы вскипятить воду для кофе. – Он обыкновенный парень. Просто серийный убийца, у которого неплохая кожа, куча мышц и милые ямочки.

Изо всех сил зажмурившись, я оборачиваюсь и опираю руки на стойку.

– Надо просто скормить его Коржику, да и дело с концом.

Хотя я и произношу эти слова вслух, все равно отлично знаю: заклинания не помогут вывернуть наизнанку мои истинные чувства и подменить ими реальность.

Мой враг всегда где-то рядом. И дело не только в том, что мне нужна его помощь. Я ведь и правда хочу, чтобы Нолан мне помогал. Возможно, какая-то часть меня… хочет его.

– Нет, вот это тебе точно кажется, – безжалостно говорю я. Вода в кофеварке начинает булькать и закипать. – Тебе просто жизненно необходим кофеин.

Я выключаю газ, мысленно продолжая ругать себя за эти предательские навязчивые мысли, что отказываются меня покидать. Уже наливаю себе кофе и отчаянно пытаюсь мысленно составить список деталей для «Косяка», как вдруг откуда-то со стороны сада раздается оглушительный грохот.

Вздрогнув от неожиданности, я проливаю обжигающе горячий кофе и на руку, и на кухонную стойку.

– Черт побери! – вскрикиваю я, когда тыльную сторону ладони пронзает боль.

Чтобы засунуть руку под холодную воду, нет времени. Я хватаю кухонное полотенце, промакиваю кожу и бегу к двери.

– Нолан Роудс, если это твоих рук дело, я тебя прикончу!

Выхожу наружу через калитку в каменной стене и попадаю в сад. В этот же миг Артур выбирается из своего гольф-кара, который бампером врезался в пенек.

– Господи Иисусе, Артур! – говорю я и хватаю его под руку, чтобы поддержать. – Вы в порядке?

– В полном.

– Боже, что вы натворили?

– Разбил этот кусок хлама. – Он бьет тростью по искореженной машине. – А ты что подумала?

– Нарочно?

– Конечно нет. – Он с силой втыкает трость в землю и медленно ковыляет в сторону моего домика, словно ничего и не случилось. – Педаль газа заело.

– Прямо под вашей ногой? А не потому ли, что вы давили на нее вместо тормоза?

Артур что-то невнятно бурчит в ответ.

– Где ваши ходунки? – спрашиваю я, окидывая взглядом помятое крыло гольф-кара, прежде чем пойти за стариком.

Тихий шелест перьев заставляет меня отвлечься. На стену приземлился Морфей, теперь он отряхивает крылья и с интересом наблюдает за нами. Мне с трудом удается подавить стон.

– Вы их дома оставили?

– Да.

– Почему?

– Они мне не нужны. Я с ними только медленнее хожу.

Ну конечно.

Это не к добру. Когда решимость убивать проникает в кости Артура и укореняется в них, он обычно отказывается от громоздких ходунков в пользу одной из своих тростей ручной работы. Особенно часто старик выбирает ту, на которую прямо сейчас опирается, – из темного красного дуба с набалдашником в виде бронзовой волчьей головы. Я вижу, как внутри Артура бушует нечто темное. Он сжимает трость и целеустремленно движется к калитке сада. Я точно знаю, о чем он спросит, еще до того, как слова слетят с его губ.

– Где моя черная сумка?

Тяжело сглотнув, стараюсь придать своему лицу как можно более невинное выражение. Артур смотрит на меня через плечо.

– Понятия не имею, Артур. Куда вы ее положили?

– А я знаю, что ты ее взяла. Видел тебя на записи с камер, когда пересматривал их, чтобы узнать, кто украл мой итальянский зонтик.

– Кто-то украл ваш зонт? – спрашиваю я, но Артур молчит. – Нашли?

– Это неважно, Харпер, – говорит он, и под его пристальным взглядом я принимаюсь покусывать губу. – Мне нужна сумка.

– Зачем?

– Не твое дело.

– Уби-и-йца, – подает голос Морфей. Лицо Артура искажается брезгливой гримасой, и его грозный взгляд устремляется на источник звука. – Красивая убийца.

– Красивая птица-убийца, – поправляю я.

Морфей взлетает и садится на свою кормушку, не сводя с Артура своих ониксовых глаз.

– Ням-ням, Коржик.

– Харпер, почему ты продолжаешь кормить этого паразита?

– Он не паразит. Он высокоинтеллектуальный представитель врановых.

– Высокоинтеллектуальный представитель врановых, который с радостью выклюет тебе глаза, если представится такая возможность. – Артур взмахивает рукой, прогоняя птицу. Но Морфей лишь каркает, словно насмехаясь, и тут же переходит к вымогательствам: «Ням-ням, Коржик!» – повторяет он, пока мы проходим мимо кормушки. – Мне нужна сумка. Я знаю, что она здесь.

Артур замедляет шаг на каменной площадке и, дойдя до стола, замирает. Его взгляд прикован к домику. Пальцы на рукоятке трости то разжимаются, то впиваются в дерево с новой силой, будто он может выдавить мучительные образы из своей памяти. Старик переминается с ноги на ногу, но так и не решается подойти к двери. Решимость медленно покидает его.

Боль проступает в его чертах. Горе – призрак, который остается с человеком навечно. Оно не устает преследовать наши сердца. Горе за что-то цепляется и выживает, даже когда другие воспоминания давно исчезли. Оно так глубоко впечаталось в душу Артура, что, кажется, все в нем способно измениться, – болезнь может разорвать его личность на части, а горе все равно останется. Возможно, однажды и со мной будет так же. Горе, что висит на мне, как плащ, уцелеет, когда все остальное канет во тьму. Еще страх. И ужас, что, кажется, навсегда засел внутри.

Это поистине отвратительная минута. Мне больно думать, какую потерю пережил Артур много лет назад. Больно прятать от него вещи, которые помогли бы с этим справиться. Больно смотреть, как любимый друг и наставник угасает из-за жестокой болезни.

Я беру старика под руку. Он вздрагивает, но не отводит взгляда от дома. Его губы вытягиваются в тугую ниточку, и он сжимает мою ладонь.

– Не сомневаюсь, что сумка нужна вам для очень важного дела. Но почему бы вам не присесть, а я пока сделаю чай? Мы можем это обсудить.

Я отодвигаю для него стул рядом со столиком и указываю на мягкое сиденье.

– Присядете?

Наступает пауза, и мне на мгновение кажется, что он станет спорить. Однако Артур лишь кивает, и я тихо выдыхаю, разжимая губы. Помогаю ему опуститься на стул, оставляю с вороном и ухожу в дом, чтобы приготовить чай и новый кофе. На ходу леплю на обожженную руку марлевую салфетку и вздрагиваю от боли, затем жду, когда закипит вода. Когда я возвращаюсь с подносом, на котором два напитка, пара пирожных и угощение для Морфея, Артур сидит, уставившись на свои сложенные руки. Он нервно теребит пальцы, будто пытается таким образом избавиться от напряжения. С одной стороны, я рада, что он все еще здесь. С другой – мне хотелось бы, чтобы он ушел. Потому что тогда я бы поняла, что старик по-прежнему полон решимости делать то, что хочет.

– Вы уверены, что все в порядке? – спрашиваю я, поставив перед ним чай и бросив кусочек рыбы Морфею. Я сажусь за стол рядом с Артуром, а он по-прежнему смотрит на свои руки. – Не ушиблись?

– Нет, – говорит старик, разжимая пальцы лишь на мгновение, чтобы отмахнуться от меня.

– Зачем вам сумка, Артур?

Я почти не сомневаюсь, что сейчас он заговорит о желании убить того мужчину, который снял комнату у Марии Флорес, – того самого, с безобразной собакой, нагадившей в розарии. Или, быть может, он отыскал нового кандидата, чьи деяния в самом деле заслуживают кары от рук старого, много повидавшего убийцы, вот уже шесть десятилетий считающего себя защитником Гиблого Мыса. Он взял на себя эту роль задолго до того, как потерял дочь, погибшую в том самом доме, что высится перед нами. Это место всегда, так или иначе, нуждалось в защите, и кто справится с этим лучше, чем блестящий и принципиальный мужчина, чьи корни глубоко вросли в жизнь общины и которому, как ни странно, доставляло некоторое удовольствие совершать расчетливые убийства, когда того требовала необходимость? Так что я почти уверена: сейчас он поведает мне о чьих-то прегрешениях. Возможно, о проступке куда более тяжком, нежели испорченные розы или следы колес на идеальном газоне.

Однако Артур, не поднимая глаз, наконец говорит:

– Чтобы помнить, кто я.

Меня будто бьют в грудь. Воздух вырывается из легких с глухим свистящим звуком. В горле внезапно поднимается едкий ком, а глаза застилают слезы.

– Вы Артур Ланкастер, – шепчу я.

– Имя мне известно, – отвечает он, хмурясь. Морщины на его лбу разглаживаются слишком быстро, их резкие линии будто размываются от горя. – Но я чувствую, что исчезаю. Теряю самого себя.

Накрыв своей ладонью руку Артура, я сглатываю, – горло будто режут лезвия.

– Сумка не нужна, чтобы все вспомнить. Ведь у вас есть я.

Артур поднимает взгляд – его затуманенные глаза становятся совсем стеклянными.

– Вы любите фильмы Хичкока. И обожаете классическую музыку. У вас отличный вкус на обувь. Туфли от Кристины Риччи поистине безупречны.

Старик бросает на меня сердитый взгляд.

– Стефано Риччи! Ты неисправима.

– Виновата – конечно, Стефано, – поправляюсь я, и на губах у меня появляется улыбка, такая хрупкая под тяжестью наших переживаний. Она меркнет, когда я сжимаю его руку, а он в ответ сильнее хватает мои пальцы. Глаза Артура внимательно изучают меня, а я смотрю на него серьезно, словно могу силой воли вернуть старику его собственное «я».

– Вы самый чудесный человек из всех, кого я знаю. Проницательный, но заботливый. Суровый, но добрый. Вы мой лучший друг.

В глазах Артура на секунду мелькает удивление. Он сглатывает. Плотно сжимает губы. Коротко кивает, еще раз сжимает мои пальцы и отпускает руку, чтобы взять чашку с чаем.

– Что ж. Ты… – Он откашливается, снова кивает и делает глоток. – Ты…

– Неисправима?

– Именно. – Артур усмехается, и этот редкий звук кажется мне драгоценным. – Но в глубине души ты славная девочка. И я… я благодарен, что ты рядом.

Сдержаться не выходит, и я одариваю Артура сияющей улыбкой, хотя он обычно не смотрит на меня дольше пары мгновений. Морфей, по-прежнему сидящий на кормушке, громко каркает.

– Однако я все же считаю, что ты должна вернуть мне сумку. А еще тебе следует избавиться от этого паразита.

Морфей каркает снова. Улыбка, только что сиявшая на моем лице, исчезает.

– Не буду, – говорю я, уже слыша, как со стороны дороги за домом раздается гул.

– Он бесит.

– Да, но еще он нас предупреждает.

Холодная дрожь пробегает по спине, когда я поднимаюсь и смотрю в сторону домика. Подобный звук я слышала на днях, когда шла в спортзал и остановилась поболтать с Джейком Хорнеллом.

Внезапно вспоминаются слова Нолана, – он произнес их тем утром, когда стоял в моем саду, а я сжимала в руках его кровавый подарочек. Тогда я была в смятении и не придала им должного значения. Слова просто врезались в память и засели там, как заноза под кожей. «Возможно, потому что я только что убил Джейка, парня, в которого ты влюблена…»

– Предупреждает? – удивляется Артур, но я плохо его слышу, ведь все заглушает стук моего собственного сердца. – О чем?..

Дрон с гулом поднимается над крышей и замирает в воздухе прямо над нами. Тот самый, что я мельком видела у спортзала и на который тогда не обратила внимания. Тот, которым наверняка управляет враг, что стоял в моем саду с отрубленными руками Джейка всего несколько дней назад. Тот, кто опять вернулся шпионить за мной.

– О том, что кто-то следит за поместьем Ланкастеров.

Испытывала ли я к Нолану влечение? Необъяснимую тягу? Кажется, эти ощущения разрывает на кусочки лопастями устройства, парящего над моим домом. Боль пронзает своим ядовитым жалом, хотя мне должно быть все равно. Но страдания очищают. В них рождается огонь, что оставляет после себя лишь одну истину.

Нолан Роудс должен умереть.