Софи. Пятница, 18.10, 15:30

У Софи дрожали колени. Она старалась не обращать на это внимания. Волнение было более чем понятно. Когда ещё волноваться, если не сейчас? И всё же она испытала облегчение, когда быстрый контрольный взгляд показал, что сотрудник на проходной следственного изолятора лишь мельком просмотрел распечатанный список посетителей. Ещё по его реакции на её появление можно было предположить, что он узнал Софи и счёл её визит исключительно профессиональным. Адвокат по уголовным делам пришла в тюрьму. Ну и что? Софи не стала его разубеждать. Конечно, это было небольшой хитростью, но в подобных вещах она училась у одного из лучших — у Пирло.

Таково было и официальное объяснение, почему он не пошёл с ней.

«Всё должно выглядеть так, словно я пришла к какому-нибудь клиенту. Обычное дело, не более. Если мы появимся вместе, это привлечёт куда больше внимания».

Пирло согласился без возражений. Возможно, он просто догадался, что для неё было важнее всего: Софи должна была остаться с отцом наедине. Будь Пирло рядом, происходящее стало бы слишком реальным. И она действительно не знала, сможет ли это выдержать.

— Сегодня много посетителей. — Сотрудник на проходной извиняющимся жестом поднял руки. — Перед выходными всегда так. Но у вас есть целых полчаса.

Софи кивнула. Разумеется, она знала, что как адвокат в принципе могла потребовать более продолжительного свидания с заключённым. Однако защитником в этом деле её не назначали. И она им не станет.

Не в этом случае.

Не у собственного отца.

Когда отец вошёл в лишённую окон комнату для свиданий, Софи вздрогнула. Она знала, что даже за короткое время следственный изолятор способен сделать с человеком. После заседания по вопросу содержания под стражей Пирло при коротком разговоре в офисе явно пытался подготовить её к неприятному зрелищу. Но когда этот момент действительно настал, Софи пришлось признать: ничто не могло по-настоящему её к нему подготовить.

Перед ней стоял её отец.

Великий, безмерно успешный звёздный адвокат Эрнст Малер, который в жизни дочери всегда возвышался над всеми и всем.

Совершенно один.

В серой толстовке с капюшоном.

В тюрьме.

Некоторое время они просто молчали, унизительно разделённые плексигласовой перегородкой. Её установили для защиты от заражения коронавирусом и даже после окончания пандемии так и оставили намертво прикрученной к столу, делившему комнату надвое.

Наконец Софи нарушила давящую тишину и указала на серую толстовку отца.

— Что это вообще на тебе?

Вероятно, в такой ситуации это был не самый удачный и не самый доброжелательный вопрос. Но кто-то должен был с чего-то начать.

Эрнст Малер опустил взгляд, словно впервые увидел свою одежду.

— Это мне принёс твой коллега.

— Пирло?

— Да. Сказал, что здесь мне будет удобнее в этом, чем в костюме.

Софи кивнула. Пирло, несомненно, был прав. По крайней мере хоть кто-то воспринял ситуацию такой, какой она была. Хотя, конечно, ещё приятнее было бы, если бы Пирло не просто принёс толстовку, но и волшебным образом вытащил её отца на свободу. Однако даже его возможности ограничивались реальностью постановления об аресте.

А выглядело всё откровенно паршиво.

За это время Софи столько раз перечитала пять страниц лососевого цвета, что углы бумаги успели обтрепаться. Теперь её пальцы снова потянулись к ним. Она принесла постановление об аресте отца с собой в комнату для свиданий. Сам факт существования этого документа казался настолько нереальным, что Софи приходилось держать его в руках, чтобы вообще поверить: он действительно существует.

Она знала, что отец наблюдает за ней. Однако он снова погрузился в молчание, и от этого мысли Софи понеслись ещё быстрее.

Он ничего не хотел ей говорить?

Или просто не знал, как начать?

А может быть — и это было самым страшным предположением, — то, что он собирался сказать, оказалось настолько страшным и непостижимым, что отец решил как можно дольше ограждать от этого дочь?

Пока Софи пыталась привести в порядок поток мыслей, время неумолимо уходило. Внутренним слухом она слышала, как секундная стрелка с трудом ползёт вперёд.

Тик.

Так.

Ещё одна минута.

Медленно, но беспощадно молчание отца душило любую возможность извлечь из происходящего хоть что-нибудь полезное.

Пусть даже всего лишь крохотную искру надежды.

Так больше продолжаться не могло.

Ничего из этого.

Софи ненадолго закрыла глаза. Ей нужно было собраться. Найти себя. Подготовиться.

Открыв глаза, она встретилась с отцом взглядом. Голос её прозвучал дружелюбно, но твёрдо. Можно сказать, натренированно в зале суда.

Навык есть навык.

— Скажи что-нибудь!

— Зачем? — спросил Эрнст Малер.

Он говорил нервно, и это укрепило Софи в предположении, что отец скорее растерян, чем упрям. Ей сразу стало его жаль.

Что совершенно не помогало.

Напротив, теперь ей ни в коем случае нельзя было отступать.

Софи подняла постановление об аресте.

— А это что?

— Всё это полная чушь! — ответил Эрнст Малер уже с некоторым раздражением.

И это было даже хорошо. Чем быстрее он возвращался в своё обычное состояние, тем эффективнее они могли двигаться дальше.

— Но ты ведь и сама это знаешь!

— Нет, — ответила Софи.

— Что значит «нет»? — спросил Эрнст Малер.

Софи вздохнула.

— Именно это и значит. Я не знаю, что всё написанное здесь — чушь. Что ты не имеешь никакого отношения к смерти Карла Мюллера и Петры Кюне. Возможно, я в это верю. И очень хочу верить. Но не знаю. Зато я знаю, что у правоохранительных органов есть версия, которая на первый взгляд выглядит пугающе убедительной. Вы как фирма переоценили свои силы, ввязавшись в операции TaxEx. Мюллер должен был дать показания парламентской следственной комиссии. Если бы он там заявил, что всё было одной гигантской аферой — разработанные вами модели, клиентские дела, которые вы вели, миллиарды, перекочевавшие из карманов налогоплательщиков в карманы ваших клиентов и ваши собственные, — всё это немедленно обрушилось бы на вас. Скандал такого масштаба мог уничтожить не только фирму целиком, но и всех связанных с ней партнёров.

Софи резко постучала пальцем по постановлению.

— Здесь сказано, что имелись признаки разногласий по поводу того, как Мюллер должен был выступить перед следственной комиссией. Петра Кюне тоже якобы была в это вовлечена. И прежде чем ты начнёшь всё отрицать, лучше я напомню, что видела вас троих у нас дома — и атмосфера была более чем странной!

На мгновение показалось, что Эрнст Малер собирается возразить. Но потом он всё же передумал.

Софи это устраивало. Она и сама не была уверена, что хочет услышать, что отец мог сказать по этому поводу.

— Прокуратура пришла к выводу, что кто-то хотел не допустить, чтобы весь этот скандал обрушился на «Мюллера и Малера», — продолжила она. — Кто-то, у кого, в отличие от двух других, были жена и семья и кто поэтому лично мог потерять очень многое. Кто-то, кому они доверяли и кто имел к ним беспрепятственный доступ. Ты.

— Да это же полная чушь! — неожиданно резко вырвалось у Эрнста Малера.

Он, похоже, и сам заметил свою реакцию и лишь с трудом сумел успокоиться. Затем пристально посмотрел на Софи.

— Ты ведь сама во всё это не веришь, Крошка!

Софи медленно покачала головой.

— Конечно нет.

Она почувствовала, что профессиональная отстранённость пошла прахом, а глаза наполняются слезами.

— Но что тогда произошло? Где ты был, когда умер Карл?

Отец вздохнул.

— Дома. Работал удалённо. — Он посмотрел на свои руки. — И прежде чем ты спросишь: разумеется, твоя мать тоже была дома. Но Карл умер вечером. Ты понимаешь, что это значит.

Софи кивнула.

Да, она понимала.

Но отец всё равно произнёс это вслух:

— Я не могу сказать, насколько твоя мать вообще воспринимала происходившее вокруг. Мы оба знаем, что на роль свидетельницы, способной подтвердить, когда и что именно произошло, она почти не годится.

Софи снова кивнула.

— А Петра Кюне?

Плечи Эрнста Малера опустились.

— Тогда всё было так же.

Его голос звучал не громче шёпота. И всё же Софи сразу осознала масштаб скрывавшейся в этих словах катастрофы.

— Значит, у тебя нет алиби ни в одном из двух случаев.

— Верно.

При этом Эрнст Малер почему-то покачал головой, что выглядело довольно странно. Но смысл его ответа был ясен.

— Дерьмо.

Софи прошептала это лишь отчасти потому, что ей было неловко ругаться. Хотя, в отличие от Пирло, она обычно соблюдала в этом вопросе благородную сдержанность.

Куда сильнее на громкость её голоса повлиял шок.

И сидел он глубоко.

Ей потребовалось некоторое время, прежде чем она предприняла следующую попытку.

— А что с разногласиями по поводу того, как реагировать на расследование операций TaxEx? Что там произошло?

— Разногласия действительно были, — ответил Эрнст Малер. — Но не между Карлом, Петрой и мной. Только между ними двумя.

— А ты какую позицию занимал?

Эрнст Малер опустил голову.

— Никакую.

— Что?

Софи была уверена, что ослышалась. Другого объяснения просто не существовало.

— У меня не было никакой позиции, — повторил Эрнст Малер.

Прежде чем Софи успела переспросить, он поднял глаза. Отец выглядел усталым. Измотанным.

Но дело было не только в этом.

В его глазах — обычно таких же голубых, ясных и живых, как у неё самой, — Софи увидела нечто, чего не замечала никогда прежде.

Он в чём-то признавался.

И, что казалось немыслимым, признавал поражение.

Эрнст Малер ещё несколько секунд колебался. Софи задержала дыхание. Становилось ясно: сейчас прозвучит нечто, способное разрушить её представление о мире.

И всё же масштаб признания ошеломил её.

— Я уже довольно давно не участвую в оперативной работе «Мюллера и Малера», Крошка, — удивительно мягко произнёс отец. — Вся история с TaxEx — целиком детище Карла. Он обнаружил лазейки в законе и создал на их основе налоговые модели для наших клиентов. Сначала Петра активно его поддерживала, но спустя некоторое время начала резко критиковать.

— Но ведь именно ты всё это повсюду объяснял, рекламировал и продавал.

Эрнст Малер коротко и горько усмехнулся.

— Именно. Я доносил эти идеи до публики. Но их автором давно уже не был. Ты же знаешь Карла.

Он осёкся и быстро провёл рукой по глазам.

— То есть знала. В финансовом консультировании он был гением, но для остального человечества — человеком, которого можно было выносить лишь в очень ограниченных дозах. А в фирме под названием «Мюллер и Малер» для привлечения клиентов требовалась вторая половина вывески.

— Значит, ты больше не занимался работой по существу и ограничился одними продажами?

Эрнст Малер пожал плечами.

— В твоей формулировке это звучит жёстко.

И тут он снова удивил Софи.

— Хотя можно выразиться ещё определённее: я был рекламным клоуном собственной компании.

Софи дала себе время осмыслить сказанное.

— Но почему?

Отец глубоко вдохнул.

— Твоей матери гораздо хуже, чем мы с тобой хотим признавать, Крошка.

Он поднял руку, показывая, что не желает отвечать на вопросы. Возможно, сейчас он просто был не в состоянии их вынести.

— С алкоголем она уже давно толком не справляется. Но понимаешь, Софи, она становится старше. Слабее. И всё чаще у неё случаются разные провалы.

Он сглотнул. Взял себя в руки.

— Уже некоторое время я стараюсь не оставлять её одну. Не только потому, что не хочу. Но и потому, что не могу. Ты знаешь, как говорят: и в радости, и в горе. Даже если горя теперь гораздо больше, чем радости.

Некоторое время они оба молчали, затем Эрнст Малер продолжил:

— Насколько много знала об этом Петра, я сказать не могу. Но с Карлом я говорил обо всём открыто. Возможно, мы были очень разными. Однако он всё равно оставался одним из тех, кому я доверял больше всего. Мы договорились, что я отойду от непосредственной работы фирмы, а он продолжит развивать наши консультационные продукты.

Он сухо улыбнулся.

— Можешь себе представить, что за это он щедро вознаградил себя за счёт моей доли.

Затем опустил голову.

— Но что мне оставалось делать? Я был нужен твоей матери.

Он огляделся.

— Я нужен ей и сейчас. А я здесь.

Мысли Софи метались. И всё же она заставила себя сохранять деловой тон.

— Что Карл собирался сказать парламентской следственной комиссии?

Отец пожал плечами.

— Честно? Не знаю. Когда я его спросил, он был совершенно уверен, что политика на нашей стороне. «Не беспокойся, — сказал он, — у меня всё под контролем. Кто бы ни пришёл и по какой причине, мы крепко сидим в седле. Мы — “Мюллер и Малер”. Не забывай! Без нас не было бы не только TaxEx, но и космического проекта Финна Вабница. Кто, кроме нас, способен спланировать и организовать предприятие такого масштаба?» Я до сих пор слышу его слова: «Поверь, Эрнст, мы нужны им всем не меньше, чем они нам».

Отец задумчиво посмотрел на неё.

— Карл говорил так уверенно, что я даже не стал задавать дальнейших вопросов. Ты ведь знаешь, каким он был. Выдающейся харизмой он не обладал. Зато, когда дело доходило до схватки на жёстких аргументах, ему не было равных. Поэтому я, как и он сам, был убеждён: если потребуется, Карл разнесёт эту комиссию в пух и прах одной левой.

Эрнст Малер вздохнул.

— Подведём итог: Карл выглядел совершенно спокойным. У него не было причин убивать себя. Нет, если спросишь меня, его хладнокровно убили. Но не я.

Он перевёл дыхание.

— Расскажи всё Максу Бишоффу и своему коллеге. Объясни им, как всё было на самом деле. Сейчас не время для ложной гордости.

Затем его глаза сузились.

— И скажи этому Пирло, чтобы поторопился. Он просто обязан. Мне нужно выбраться отсюда, Софи!

Он замешкался. Сжал руку в кулак и прикусил палец. Несколько мгновений боролся с собой.

Но затем плотину всё-таки прорвало.

— Здесь я Эрнст Малер — звёздный адвокат и богатый сноб. Это пробуждает кое у кого аппетиты.

Снаружи постучали в дверь.

— Время вышло!

Взгляд Софи метнулся к часам. Полчаса действительно истекли. Тем сильнее она проклинала себя за то, что вначале они потратили столько времени на всю эту показуху.

И тут она снова услышала голос отца.

В нём звучала отчаянная настойчивость.

И весь его ужас.

— Мне здесь угрожают, Софи. Вы должны вытащить меня отсюда. Обязательно! Скорее!

Прежде чем она успела ответить, двери за их спинами открылись. В обеих показались сотрудницы следственного изолятора.

Этого было достаточно: разговор окончен.

На прощание отец бросил на Софи долгий, настойчивый взгляд. А затем исчез за углом.

По дороге в Мербуш Софи двигалась словно робот. Было совершенно ясно, что она должна проверить, как мать.

Теперь — тем более.

Другие мысли до неё не доходили.

Она чувствовала себя опустошённой.

Потрясённой.

Оцепеневшей.

Настоящее чувство вернулось лишь тогда, когда Софи приехала к родительскому дому, вошла внутрь и увидела мать.

Невыразимый ужас.

Отправить