Вторник, 2 апреля 2002 года

 

У Аннализы есть мечта, и она знает: однажды мечта сбудется. Уборка туалетов на Autogrill, подача кофе и раскладывание сладостей по полкам — дело временное. Надо приносить домой деньги. Но однажды она сядет в автобус и уедет в Рим, где ждёт двоюродная сестра Микела. Вот кому везёт. Богатая, красивая, заканчивает филологический. Знает в Риме кучу людей. Некоторые уже читали рассказы Аннализы. Им понравилось. Во время смен в Autogrill Аннализа сочиняет их в голове, а дома два часа переносит в тетрадь, иначе сон унесёт их, как вода уносит грязь. Компьютера у неё ещё нет. И жениха тоже.

Она не такая красивая, как Микела. Нос слишком большой, две огромные родинки почти уродуют лицо. К тому же не хватает двух зубов, одного сверху, другого снизу. Надо вставить, иначе всю жизнь придётся смеяться уголком рта. Нужны три тысячи евро. Она сделает это, как только переедет в Рим.

Последние дни она ходит на площадку Фонтанефредде. Туда, где нашли бедняжку Соню Франки. От Autogrill совсем близко. Теперь это уже не место для грибников и пикников. Лес наполнился призраками. Но Аннализа не может от него оторваться. Всегда проводит там обеденный перерыв. Каждый треск, каждая упавшая шишка заставляют её вздрагивать, будто из засады напали.

Зато приходят идеи. Она разговаривает с Соней Франки. Знает о ней лишь то, что писали газеты, но хочет рассказать другую историю. Историю любви с мужчиной старше неё, с отцом, которого у неё никогда не было, и совместной жизни с глупым, незрелым женихом. Она разрывается между двумя чувствами. И смерть найдёт её не из-за маньяка-убийцы. Ни за что. Она умрёт потому, что хочет смерти, ищет её с рождения. Смерть — как нарыв, который всегда был внутри и внезапно прорвался гноем. Иного выхода, кроме как умереть, у неё нет.

Потому что, — думает Аннализа, — может быть, её настоящая любовь ушла или изменила ей…

— Аннали, встань, пожалуйста, за кассу! — кричит Джустино, который один не справляется в баре. Надо обслужить дальнобойщиков, трое пожарных ждут кофе.

Аннализа оставляет тряпку и метлу, вытирает руки о рабочий комбинезон и садится за кассу.

— Что вам?

— Амаро… спасибо.

Пробивает чек, принимает деньги, даёт сдачу.

— Вам, синьора?

— Почему нет пасхальных яиц?

— Закончились.

— Тогда апельсиновый сок. Или он тоже закончился?

— Держите, синьора…

Пробивает чек. Принимает деньги, даёт сдачу.

Нет, она убивает себя, потому что узнаёт: её любовь на самом деле…

— …кофе с холодным молоком, спасибо…

— Простите?

— Я сказал: кофе с холодным молоком… спасибо…

Она пробивает чек. Этот мужчина смотрит пристально. В его глазах что-то смущает её. Но смущение приятное. Она никогда его не видела. Он не урод, особенно с такими длинными волосами…

— Пожалуйста.

Она протягивает чек. Мужчина заплатил ровно восемьдесят центов и, не улыбнувшись, идёт к стойке пить кофе.

Пьетро потягивает кофе с холодным молоком. Оглядывает Autogrill, полный пожарных и дальнобойщиков. Толстая женщина пытается оттеснить его, чтобы занять место у стойки.

— Мой апельсиновый сок! — кричит она, размахивая чеком.

Бармен ставит оранжевый стакан на блюдце. Пьетро быстрым движением локтя сбивает его на пол. Потом смотрит на перепуганную женщину, наклоняется к уху и ласково шепчет:

— Можно попросить вежливо, знаете?

— Что вы сказали?

— Я сказал: если вам нужно место, можно вежливо попросить, а не ломать мне рёбра… Всего доброго.

Он допивает кофе и выходит.

Аннализа смотрит ему вслед. Она не пропустила ни секунды сцены. Ей понравилось, как он поступил, хотя теперь придётся мыть пол. Но она делает это с удовольствием. Синьора заслужила.

 

Дядя устроил меня в газету, и я начал с самого низа, в типографии. Физическая работа. Никаких усилий от меня не требовалось: носить гранки из одного места в другое. В основном я просто позволял дням проходить.

Со мной работал Альберто, на два года старше и на много пунктов IQ глупее. Почти слабоумный, но полезный. Курил лучшую траву, какую можно было найти в Парме. А ещё у него была сестра, такая же тупая, зато с прекрасным телом. Звали Моникой. Жили они в квартале Изола, худшем, что мог предложить город. Там промышляли всем — от грабежей до драк с жителями квартала Монтанари.

Они были бедными, и общение с ними меня возбуждало. Я ненадолго останусь рабочим, это только ученичество. Альберто же уже достиг вершины карьеры. Как и Моника, работавшая за прилавком в кулинарии.

По вечерам мы часто гуляли вместе. Всякий раз, видя дом дяди и тёти, где я жил, Моника разевала рот, словно её охватил мистико-религиозный экстаз. Бедняжка не могла понять, как простой типографский рабочий живёт в ста метрах от баптистерия, в палаццо, из каждого окна которого сочатся деньги.

Я только улыбался. Она смотрела тусклыми голубыми глазами, которые ничего не говорили. Между ними маленький французский носик, а длинные ноги напоминали ножки циркуля.

— Сестра для меня дороже всего на свете, — говорил Альберто, и это было видно.

Он защищал её своими девяностосантиметровыми плечами и телом человека, которому следовало стать спортсменом, а не типографом.

Дома у них была только мать — маленькая и беззащитная. Что-то роднило её с моей. Бутылка. Альберто ловил каждое моё слово, чувствовал моё превосходство, как пёс понимает, что перед вожаком надо лечь и подставить горло. Великан, который мог переломить меня, как ветку, подчинялся без борьбы.

Я получал доступ к его жизни и семье когда хотел и как хотел. Альберто знал, что почти каждый вечер, когда Моника заканчивала смену в кулинарии, я снимал гостиничный номер и трахал её, хотя от неё несло жареным и прогорклым жиром. Будто я делал это сразу с ними обоими. Я знал: проникая в Монику, я проникаю и в Альберто. Удовлетворить её тело меня не заботило, я думал только о своём. Для меня она была пятном на кровати. Всё остальное происходило у меня в голове.

Уговорить Альберто и его друзей оказалось нетрудно. Речь шла о ювелирном магазине в Реджо. Старый магазинчик, обоим владельцам за семьдесят. Ни сигнализации, ни камер. Можно войти, как в булочную.

Неделю мы по очереди следили, сказывались больными в газете. Я, Альберто и его кузен Федерико, у которого не было работы, если не считать продажи гашиша у выхода из лицеев.

В субботу утром мы отправились в Реджо. Через полчаса были у магазина. Улица почти пустая. Нас интересовали драгоценности. Всё оказалось очень просто. Я вошёл первым, в тёмных очках, и ударил старуху. Она упала и больше не поднялась. Альберто с Федерико скрутили мужа. Заклеили ему глаза скотчем. Потом выгребли из витрин всё, что можно было унести.

Нашли сейф, но он был закрыт.

— Комбинацию! — приказал я старику.

Он не ответил. Я ударил ногой прямо в лицо.

— Я сказал, комбинацию, придурок… Иначе разнесу тебе зад! Сначала тебе, потом твоей жене.

Я помню её до сих пор. Три влево, пять вправо, два влево. Щёлк! Внутри полно гарнитуров. Совсем неплохо. Мы схватили набитые сумки и вышли.

На следующий день я прочитал об этом в гранках, которые носил по типографии. Банда ограбила ювелирный магазин Dazzi в Реджо-Эмилии, на виа дон Минцони. Добыча — драгоценности на несколько миллионов.

Я так и не взял свою долю. Всё оставил Альберто и Федерико. Мне хватило возбуждения от заметки в газете… Одному Богу известно, как мне хотелось рассказать всем, что это сделал я!

 

 

Отправить