Воскресенье, 7 апреля 2002 года. 17:15

 

— По-твоему, в этом есть смысл? — спрашивает Массимо у брата.

Зеркала кафе Eden множат их образы, и Пьетро видит Массимо со всех сторон: со спины, в профиль, спереди. Он окружён братом в кожаном пальто длиной три четверти, из-за которого тот больше похож на ночного сторожа, чем на старшего комиссара.

— Нет… не знаю… посмотрим. Первое убийство — 20 июня 2001 года. Лоредана Леонтини. Потом 20 июля Франческа Минутилло и 20 августа Антонелла Фаринотти.

— Да. Потом он остановился. Двадцатого сентября ничего не случилось. И в октябре с ноябрём тоже. Теперь снова ударил… Почему ждал так долго?

Семь месяцев — долго. Длинная пауза для того, кто убивал с регулярностью коммунального счёта.

— Словно впал в спячку, — говорит Массимо, допивая третий мартини.

— Но сейчас апрель. Если бы он впал в спячку, всё ещё спал бы, нет?

— Вот именно…

— Вы проверяли? Может, его арестовали или он уезжал за границу…

— Уже. Ничего. Было несколько имён, но даты не совпадают. Если он из нашего города, значит, просто остановился. Вот так.

Он щёлкает пальцами.

— Будто потерял вдохновение.

Пьетро замечает лёгкую дрожь в правой руке брата. Его желание выпить четвёртый мартини и мешки под глазами.

— Ему нужны первые полосы! — выпаливает Пьетро, внезапно озарённый.

Массимо чуть щурится, и Пьетро кажется, что у него то самое лицо, с каким он предупреждал: «Прячься в Тибете».

— Он хочет быть главной новостью. Хочет внимания.

— И что?

— Вспомни, что случилось в сентябре… Одиннадцатого сентября!

Глаза Массимо расширяются. В словах Пьетро есть смысл.

— Все газеты, и наша первая, говорили только об этом. Месяцами. Международный терроризм, «Аль-Каида», ветер войны… Мои криминальные статьи ужались до крошечных заметок. Это было событие дня. Кому интересно убийство одного человека, каким бы жестоким оно ни было, на фоне двух самолётов, врезавшихся в башни-близнецы, людей в огне, прыгающих с высоты сотен метров, пожарных, которые гибнут, пытаясь спасти как можно больше? Никому. Капля в океане… Он ждал, когда пожар утихнет.

Комиссар встаёт из-за стола. Прохаживается по огромному чайному залу, будто разминает ноги. Но он думает. В голове возникают гиганты из бетона и стали, рухнувшие, как постройки Lego. Служащие, прыгавшие с сотен метров в уверенности, что Провидение подарит им пару крыльев и спасёт, а потом вернёт к жёнам и детям, как каждый вечер, к шоу Леттермана.

Массимо заглядывает в бар.

— Пино? Принесёшь мартини? Спасибо!

Потом снова садится рядом с братом.

— Может быть, Пьетро… может быть… Хотя… ладно, согласен, он нарцисс… Но мы вернулись к началу…

Массимо откидывается на стуле, старое кожаное пальто скрипит. Сует руки в карманы. Достаёт свёрнутый кусок нейлоновой лески и показывает Пьетро.

— Он зашивает их примерно такой…

Пьетро берёт леску. Массимо объясняет. Криминалисты из Болоньи установили: леска, которой маньяк зашивал жертв, отрезана от одной и той же катушки. Обычная нейлоновая леска диаметром 0,35, продаётся в любом спортивном магазине.

— Точно такая. И перерезана инструментом с одним лезвием, — продолжает Массимо. — Скальпелем или канцелярским ножом. Ножницы исключаем.

Он описывает детали уже в третий раз. Пьетро знает наизусть, шаг за шагом, все действия убийцы. А если сосредоточится, сможет почувствовать даже его мысли.

— Ты обучаешь меня, будто я в твоей группе, Массимо. Я знаю больше твоих инспекторов. Например, серый ковролин — это ведь улика?

— Мы работаем. Но это не прогулка. Пьетро, только в городе больше шестидесяти трёх тысяч жителей… не считая провинции и приезжих. И это если владелец ковролина вообще живёт у нас. Знаешь, только на проспекте тринадцать магазинов используют ковролин такого типа и цвета…

Массимо закуривает.

— Эта дрянь тебя убьёт, знаешь?

— Знаю. Послушай, Пьетро, ты должен помочь. Мне нужна статья, которая его взбесит, и попросить я могу только тебя. Пусть поймёт, что мы дышим ему в затылок. Можно даже наврать… что-то, что заставит его высунуться…

— То есть ты ждёшь, когда он снова ударит?

— Ты сам сказал, что пятого убийства не избежать, верно? Во всём этом бардаке это единственное, в чём я уверен. Если он не ударит, у меня нет патронов… Пьетро, он должен ударить! А мне остаётся надеяться, что он совершит ошибку. У меня есть выбор?

— Ладно, — говорит Пьетро, глубоко вдохнув, будто пытается отпустить напряжение, терзающее желудок.

— Принесу черновик тебе домой, посмотришь до печати.

— Нет. Я сам приду. Мой дом… больше не мой.

— Что ты хочешь сказать?

— То, что сказал, Пьетро.

Теперь встаёт Пьетро.

— То есть вы с Глорией… расстались?

Слово «расстались» он произносит, словно извергает камень.

— Да…

— Твою мать!

Он бьёт кулаком по столику. Два бокала падают на пол. Пино выглядывает из бара.

— Всё в порядке?

Массимо успокаивающе машет. Пьетро ходит вокруг стола, как зверь в клетке. Оглядывается. Но страшные мысли уже извергаются в клетки его мозга. Пьяные матери, молчаливые отцы, удары палкой, лягушки, скачущие в ночи с пылающими спинами, треснувшие плитки, плачущие дети, и запах…

Запах уже не смесь мускатного ореха и лимона, царящая в чайном зале. Теперь это запах бульона с мелкой лапшой, смешанный с плесенью, запах дома у моря в Лигурии. Он хочет что-то сказать брату. Смотрит. Открывает рот. Но чёрная рука сжимает пищевод, почти не даёт дышать.

— Я… я…

Он хватает ключи от дома, оставленные на столике, и уходит. Массимо смотрит, как он выходит из бара, потом видит, как тот шагает по центральной улице. Он даже не застегнул куртку, и холод колотит его в грудь. Массимо хочется выбежать, обнять его, укрыть, снова обмотать ему шею шарфом, защитить от ветра с Гран-Сассо. Но он не может. Так и сидит. Испуганный.

 

МОНСТРУ ОСТАЛИСЬ СЧИТАНЫЕ ЧАСЫ

Мы вот-вот его возьмём

Пьетро Сини

 

«Мы уже близко к убийце. Мы вот-вот его возьмём». Этих немногих слов комиссара Сини достаточно, чтобы понять, какой оптимизм царит среди следователей и представителей сил правопорядка. Нет сомнений: горожане вздохнули бы с облегчением, узнав, что убийца передан в руки правосудия.

Вчера вечером перед полицейским управлением сотни наших сограждан провели мирное шествие с факелами, требуя безопасности и призывая поймать монстра. Сцена напоминала старые фильмы о Франкенштейне, где жители отправляются на охоту за чудовищным созданием, чтобы расправиться с ним.

Мы недалеко ушли от средневекового желания найти виновного и вздёрнуть его на самом высоком дереве на площади. Убийца чувствует себя защищённым тьмой, в которой ему удаётся скрываться, подобно мерзким насекомым, дожидающимся, когда погаснет свет, чтобы выползти из сливных труб и засеменить по кухням.

«Но зачастую достаточно каблука, чтобы раздавить их раз и навсегда, — добавляет комиссар Сини, — и именно такая участь его ждёт. Он не более чем докучливое насекомое, таракан, хотя сам считает себя героем, мифологическим персонажем».

Вызов, брошенный ему силами полиции, ясен и обжалованию не подлежит. Этот червь — пусть читатель простит меня, но другого существительного для него я не нахожу, — нападающий только на беззащитных женщин, не может и не должен пользоваться свободами, гарантированными нашей конституцией.

У него нет тех же прав, что у честных граждан, которые трудятся ради семьи, ради лучшего будущего для себя и своих детей. Это лишь вопрос времени, но он окажется в камере, которая уже его ждёт.

Да, потому что, по неподтверждённым сведениям, биологический след, обнаруженный на автомобиле последней жертвы, вывел полицию совсем близко к монстру. Теперь анализ ДНК, над которым работают сотрудники RIS из Пармы, может дать весьма обнадёживающие результаты для установления личности убийцы.

«Мы ждали, когда он допустит ошибку. Теперь надеемся, что время играет на нашей стороне», — заявил руководитель расследования, судья предварительного следствия Де Крешенцо, которому помогает комиссар Сини.

И мы все на это надеемся. Когда убийцу передадут правосудию, он не удостоится даже газетной славы. Наша газета и все общенациональные издания обещают не прославлять этого преступника ничем, кроме статьи о его задержании. Это будет праздник избавления от зловредной болезни.

 

Для многих стирка или домашняя работа — занятие утомительное и пустая трата времени. Они не понимают, что это время наведения внутреннего порядка. И что поддерживать, поощрять этот естественный порядок — знак глубокого уважения к себе и к миру, который нас приютил.

Приятно, когда трусы сложены в ящике. От чёрного цвет постепенно переходит к серому, потом идут синие, серо-голубые, светло-голубые и, наконец, белые. С носками проще. Они все чёрные.

То же самое с рубашками и свитерами. Их нужно развешивать по цветам. Рядом — пиджаки, последними — брюки. Галстуки и носовые платки следует складывать квадратами и убирать в ящики.

То же относится и к кухне. Кастрюли там стоят по размеру. Глубокие тарелки отдельно от мелких. Каждый столовый прибор лежит на своём месте. Одна вилка, попавшая к ложкам, может испортить гармонию.

Войдя ко мне домой, вы решили бы, что попали в операционную. У меня всё в идеальном порядке, всё разложено по категориям. И я всё нахожу. Ничто от меня не ускользает.

Самое важное висит на доске прямо перед компьютером. Там газетные вырезки, мои статьи и материалы из других изданий. Фотографии Франчески, Лореданы, Антонеллы и последней — Сони. Они выстроены идеально ровно, под каждой указана дата убийства.

А ещё фотографии, которые Мутти сделал на местах преступлений. Достаточно одного взгляда на доску, чтобы получить точное резюме четырёх убийств. Ничто не оставлено на волю случая. Без планирования легко допустить ошибку, а этого я, откровенно говоря, позволить себе не могу.

Прежде всего ради Массимо. Он должен поймать монстра, засадить его за решётку и выбросить ключ. Статья к этому дню у меня уже готова. Заголовок: «Пойман! Спасибо комиссару Сини!»

В тот день мы выпьем за его повышение, Глория с девочками вернутся домой, они станут настоящей семьёй, у дочерей будут папа и мама, заботливые, любящие, которые никогда их не бросят.

Они вырастят девочек, те станут взрослыми и никогда не будут прятаться во тьме, смогут без страха смотреть солнцу в лицо, потому что будут знать, на кого опереться, потому что им показали дорогу. Они будут счастливы, выйдут замуж, родят детей, которых станут любить, уважать и растить с любовью.

Массимо будет смотреть, как растут его внуки, и знать, что в них есть капля его крови. Он оставил свой след, и когда в старости закроет глаза, а Глория будет держать его за руку, он будет счастлив, потому что прожил жизнь не зря.

Всё это случится, я уверен. Нужно лишь немного терпения. Это математически неизбежно.

 

Массимо я снова увидел второго ноября. На кладбище папу и маму похоронили рядом. Много лет назад кто-то осквернил отцовское надгробие. Красной краской написал: «Гори в аду!» — и разбил голову мраморному ангелу, которого дядя Роберто велел установить наверху.

Фотографий на могилах мы не ставили. И я, и Массимо помнили лица папы и мамы, а чужим людям, проходившим мимо, незачем было их рассматривать. Для них они ничего не значили — два лица среди толпы мертвецов. К тому же кто-нибудь наверняка мог бы изуродовать папину фотографию. Этого я больше допустить не мог.

Массимо служил в полиции. Был главным инспектором в Анконе. Он женился на Глории, и они ждали первого ребёнка.

Мы обнялись. Не задавали друг другу вопросов вроде «Как ты?» или «Чем занимаешься?». Он лишь прошептал мне на ухо:

— Мне было очень одиноко.

И всё. Я обнял его, и мы расплакались. Со мной такого не случалось много лет. Мне стало легче. Я позволил слезам катиться по щекам, не в силах оторваться от брата.

Потом дядя Роберто повёл нас обедать. А вечером Массимо вернулся в Анкону.

В типографии я уже не работал. Меня перевели в редакцию. Я проверял метеосводки и распределял сообщения агентства ANSA между выпускающими редакторами. Совсем несложная работа.

Я снял пару комнат на виа Эмилио Каза, совсем рядом с редакцией. Дом и церковь.

— Доброе утро, Пьетро… — прошептала Моника, открыв глаза.

Она впервые ночевала у меня. А я не сомкнул глаз. Лежал и считал звёзды и карандаши на письменном столе. Слышал её дыхание. Чужое дыхание, чужое тело, чужой запах. Мне это не нравилось.

— Хорошо спала? — спросил я, не оборачиваясь.

— Прекрасно. Здесь так тихо.

У её матери в квартале Изола машины проносились прямо под окном.

— Ты вчера вечером устал…

— Да…

— И сегодня утром тоже? — пригласила она взглядом.

Она хотела трахаться. Я подошёл к кровати. Наклонился, и она меня поцеловала. Изо рта у неё пахло сигаретами, зубы были гнилые. Меня едва не вырвало.

— Нет, — сказал я.

— Что — нет?

— Тебе нужно уйти. Ты здесь переночевала, теперь умойся и иди домой, на работу или куда хочешь. Я не хочу, чтобы ты здесь оставалась.

Она ничего не ответила. Медленно встала с кровати. Ушла в ванную, и я услышал шум душа. Мне предстояло всё вычистить, сменить постельное бельё и сразу отправить его в стиральную машину. Оно пропиталось её запахом.

Я сварил себе кофе. Три чайные ложки смеси, под горелку — фольгу, иначе плита испачкается: что ни делай, а кофеварка всегда подтекает. Она вышла из ванной в моём халате.

— Я приготовил тебе полотенце. Ты не заметила?

Вместо ответа Моника плотнее завернулась в мой халат.

— Так мне больше нравится… словно ты меня обнимаешь, — сказала она с влажными глазами и слабой улыбкой.

Она считала нас парой. Едва переступила порог, а уже воображала церковь, приглашения, свадебный пир и медовый месяц. Она пользовалась моим халатом так же, как моим домом: укутывала плечи, чтобы, наверное, чувствовать себя увереннее, не думая о том, что только повсюду пачкает.

Я схватил её за руку. Сжал очень сильно, и она посмотрела на меня сначала с удивлением, потом в её глазах появился страх.

Я поставил её на колени. Схватил за голову. Она не должна была говорить, не должна была ничего произносить. Я вытащил член и засунул ей в рот. Закрыл глаза. Она двигалась вверх-вниз. Умела это делать.

Если бы пришлось ставить оценку, восемь не было бы преувеличением. Она брала его на всю длину, чередовала губы и язык и смотрела на меня, словно ждала похвалы. Вернее, смотрела и будто говорила: «Видишь, кто здесь ведёт игру?»

Она думала, что командует сама, и уже одно то, что держит его рукой и ртом, давало ей власть надо мной, над моими чувствами, над мозгом. Хуже — над телом.

Я схватил её за волосы, поднял и отвёл к дивану. Согнуть её пополам и войти сзади было делом секунды — как тогда, когда я посвящал Джино в интернате. И без мыла.

Вокруг стоял тот же запах интернатского туалета, меня окружали те же потрескавшиеся голубые и белые плитки. Подо мной снова был Джино, у которого вставал, пока я в него входил.

Потом Джино превращался в Монику: глаза закрыты, на лице гримаса боли, а она пыталась стиснуть мне яйца руками, привыкшими перебирать крокеты и куски пиццы. Возможно, всё ещё жирными от смальца и сала.

Потом Моника стала Альберто. С широкими плечами и глупой улыбкой. С руками, вечно испачканными типографской краской со свинцом. Толстыми, как колбаски, пальцами. С мускулистыми ногами, дрожавшими от каждого толчка моих бёдер.

Потом он надел верблюжье пальто моего отца, и я перестал быть собой, а Альберто стал отцом. Он ласкал меня в ванне и проверял, хорошо ли открывается головка моего члена, двигая крайнюю плоть вверх-вниз, чтобы смазать его, как его собственный, смазанный безупречно и казавшийся ненамного больше моего, и говорил, что так мне не будет больно.

Мне и правда не было больно, ведь я уже был не собой, я был моей матерью, и в ванне лежала она. А я уже находился в своей комнате, под одеялом, и читал книгу.

То, что папа с мамой делали в ванной, меня не касалось. Мне было тепло и безопасно, и я спокойно засыпал.

 

 

Отправить