9 апреля 2002 года, вторник

 

Сегодня у Аннализы выходной, и она решила остаться дома. Дел у неё много. Рассказ в голове наконец обрёл форму, сюжет её убеждает. Она ещё не понимает, чем всё закончится и появятся ли в истории другие, непредвиденные персонажи. У неё всегда так.

Последний рассказ должен был быть о коррумпированном мэре и всей городской управе. Действие она поместила в Пескару. Начинался рассказ с рыбака, найденного мёртвым на пляже. Но потом этот бедный рыбак вышел на первый план. Потому что Аннализа задумалась, кто он, где жил, с кем общался, был ли счастлив.

И постепенно из мёртвой тени на пляже рыбак превратился в живого человека: у него появились дом, двое детей и жена. А ещё у него была прекрасная мечта. Купить рыболовное судно, сделать жену настоящей синьорой, отправить детей в университет, чтобы им не пришлось заниматься работой, от которой море уже к сорока годам ломает тело.

Так рассказ превратился в морскую историю. Аннализа прочла Хемингуэя, Мелвилла, Конрада, все морские драмы О’Нила и трижды посмотрела на видеокассете «Земля дрожит». В итоге у неё оказалось пятьдесят плотно исписанных страниц.

От мэра и его управы не осталось и следа. Рассказ повествовал о жизни того человека. О его надеждах, разбившихся в море. О том самом море, которое кормило его, а потом забрало себе в залог за невыплаченный долг.

В финале на рассвете его вылавливали мёртвым, и спокойные волны Адриатики ласкали тело. Рассказ заканчивался так, как должен был начинаться. Но получился куда лучше.

Аннализа готовит кофе себе и отцу, Лино, которому сегодня нужно ехать на грузовике в Турин. Мать уже двадцать дней в больнице. Врачи больше ничем не могут помочь: она находится между жизнью и смертью, её поддерживает морфин. Навещать её почти бессмысленно. Она уже никого не узнаёт.

Дома ждут. В любую минуту может позвонить заведующий отделением, и мать останется лишь воспоминанием. Аннализа решает около полудня заглянуть в реанимацию. Может быть, мать ненадолго откроет глаза и улыбнётся ей, думая бог знает о чём.

В прошлую среду она приняла Аннализу за тётю Риту, которая уже двадцать лет живёт в Австралии. Аннализа притворилась сестрой матери, и они говорили о доме, где та выросла, об общих друзьях сорокалетней давности. О том, как она познакомилась с Лино, который потом стал её мужем.

Аннализа справилась прекрасно. У неё талант. Придумывать истории. Иногда она их записывает, иногда рассказывает вслух. Это её любимая игра с детства.

Она садится за стол и открывает тетрадь. Остановилась она на том месте, где её героиня, которую она назвала Соней — в честь бедняжки из Фонтанефредде, — решила расстаться со своей прежней любовью, мужчиной старше себя.

Аннализа исписала страницы диалогами между двумя персонажами и больше половины выбросила. Однажды она прочла: чтобы понять, велик ли писатель, надо заглянуть в его корзину для бумаг. Она с большим удовлетворением посмотрела на десять страниц в корзине.

Вообще-то они были неплохими, но она их выбросила. Они могли служить прекрасным свидетельством её таланта. Потом на неё напало сомнение — отец всех её жизненных неудач. А что, если она выбросила как раз лучшие страницы?

Она достала их и убрала в ящик. На всякий случай, — подумала она.

Аннализа выглядывает в окно. Напротив строят дом.

Она видит рабочих, которые поднимаются и спускаются по лесам. Тянут вёдра, месят цемент, кто-то смеётся, кто-то говорит на незнакомом языке. Глаза у неё загораются.

Нашла. Мужчина, в которого влюбится Соня, будет иностранцем, одним из тех, снаружи. Румыном, болгарином, албанцем или русским.

Она решает: русским. Его зовут Янек, он живёт в Италии три года. Молодой, красивый, с университетским дипломом и длинными волосами. Семью он оставил… в Киеве. Значит, Янек украинец.

Они встречаются в баре, где он нечаянно опрокидывает её апельсиновый сок… и карандаш срывается с места, бежит сам. Остановить его уже невозможно. Аннализы больше нет в комнате. Она где-то в другом месте — может быть, кто знает, рядом с матерью.

Когда она поднимает голову, за окном уже идёт дождь, небо потемнело. Три часа. Нужно ехать к матери. Она надевает ветровку и берёт шлем, но мыслями остаётся там, с Соней, которая встретила Янека, вернулась домой и, увидев, как его лицо словно по волшебству возникает в зеркале ванной, поняла, что влюбилась в этого странного мужчину, такого же одинокого и печального, как она.

 

Парма стала похожа на родственника, которого ты никогда не выносил, но с которым приходится встречаться каждую Пасху и каждое Рождество.

Я уже опубликовал больше восьмидесяти материалов: местную хронику, спорт, погоду и некрологи. Стал журналистом-публицистом. То есть человеком, который может профессионально заниматься журналистикой, состоит в реестре и всё такое.

Альберто продолжал донимать меня своими требованиями. То деньги ему были нужны, потому что добычу из ювелирного магазина не удалось сбыть, то Моника чувствовала себя брошенной любовью, которую сама выстроила у себя в голове. А тут ещё Федерико подсел на героин и употреблял его, будто лимонад.

Я терпел, сколько мог. Мне всё это осточертело. Хватило одного звонка в полицию. Я сообщил, что награбленное в ювелирном магазине Реджо хранится у Альберто, и повесил трубку.

Больше я о них не слышал. О том, что ограбление совершили они, знали только я, они сами и весь квартал Изола. Альберто так и не выяснил, откуда прилетел удар. И, как следовало ожидать, меня не заподозрил. Наверняка винил того наркомана Федерико или сестру. Но обо мне никто не подумал.

Для меня началась новая жизнь. Меня позвали в Рим.

Большой город, где можно затеряться, словно карта в колоде, и каждый день начинается новая партия.

— Тридцать за рот, пятьдесят за любовь.

— Садись!

Под «Грибом», в квартале ЭУР, их было полно. Словно карнавал в Виареджо. Все они были мужчинами, я это прекрасно знал. Из Бразилии, Гватемалы; одни плохо брились, другие были выше Майкла Джордана, но у них имелось одно достоинство.

В тот час, когда я заканчивал работу в газете, только они ещё стояли на панели. Женщины к полуночи исчезали. Их место занимали травести.

И вопросов они не задавали.

— Где остановиться?

— Здесь хорошо, милый.

В такое время в садах, где днём гуляли матери и домработницы с детьми, у виадос был бордель под открытым небом. На земле валялись бумажные салфетки с использованными презервативами внутри. Машины с выключенными фарами и запотевшими стёклами стояли метрах в десяти друг от друга.

— Будем заниматься любовью?

— Нет, ртом… давай ртом.

Ослепительный свет ворвался в машину. Я попытался застегнуть ширинку, другой рукой прикрывая глаза.

— Какого х…

Марсела выскочила из машины. Её тут же перехватили двое полицейских в форме. Третий стучал в моё стекло.

— Предъявите, пожалуйста, документы.

— Я… не…

— Выходите!

Я вышел.

Две патрульные машины и полицейский фургон окружили стоянку у сада. Никто не слышал, как они подъехали. Они застали врасплох три машины: мою, Fiat Uno и Golf.

В фургон погрузили троих травести, и он уехал. Мы с двумя другими клиентами остались стоять возле своих машин. Владелец Uno был лысым близоруким мужчиной в очках, а владелец Golf — парень лет двадцати пяти, чуть моложе меня, с длинными волосами, в кожаной куртке и ковбойских сапогах.

Красивый, как кинозвезда. Голубые глаза; он походил на дикого коня, которого невозможно укротить.

— Какого хрена вам надо, а? Уже и постоять спокойно нельзя…

— Предъявите документы! — потребовал полицейский.

Другой клиент, лысый, смущённо и нервно раскрывал бумажник.

— Вот. Мои права, — сказал я молодому полицейскому, который ждал, протянув руку.

Он взял удостоверение и вернулся к машине. Схватил рацию и связался с дежурной частью.

— Ни хрена я тебе не дам, понял? — орал парень в кожаной куртке, и на шее у него вздулись жилы.

— Послушайте, не усугубляйте положение. Дайте права.

— Вот хрен тебе!

И вдруг он сделал обманное движение и помчался к лужайкам. Двое полицейских сразу бросились за ним.

— Де Сантис! Быстро! Возьмите этого сукина сына!

Я наблюдал. Обо мне и лысом уже никто не думал. Парень бежал по траве, спотыкаясь о каблуки сапог. Это напомнило мне немые комедии, которые показывали по телевизору в субботу днём. Я рассмеялся.

— Твою мать! — кричал полицейский. — Хватай его, Де Сантис, чёрт побери!

— А вы чего смеётесь? — спросил меня другой.

— Ничего… Забавно.

— Забавно? Сейчас я вам покажу, что тут забавного. Марцилли! — приказал он молодому полицейскому. — Всех везём в управление.

— За что? За то, что я смеюсь?

— Нет. За то, что вы нам все нервы вымотали. Значит так: непристойное поведение в общественном месте, подстрекательство к проституции…

— Что вы несёте? Да пошли вы на хрен!

— Оскорбление должностного лица. Достаточно?

Двое полицейских подхватили меня под руки. И перед глазами — отчётливо, до мельчайших подробностей — возникло утро двенадцатого октября 1976 года. Отец, которого двое полицейских ведут к двери, чашка, разбивающаяся об пол, плач матери.

И внутри у меня что-то взорвалось — похожее на горькую отрыжку плохо переваренной пищи, на жгучее, свирепое зловоние.

— Не трогайте меня, куски дерьма! — рванулся я.

Я ударил молодого полицейского в нос. Услышал хруст. Увидел, как он оседает на землю. В следующий миг стало темно. Только уличный фонарь робко пытался пробиться сквозь мои веки. Потом погас и он.

Парня в кожаной куртке — таких в Риме называют «коатти», уличной шпаной, — на самом деле звали Энцо. Он работал автоэлектриком в Тормаранче; рубашка у него была порвана, лицо перепачкано землёй.

Даже в таком виде, под беспощадным неоном комнаты в полицейском управлении, его красота, которой он сам не осознавал, бросалась в глаза. Он сидел рядом со мной. А лысый устроился на другой скамье, чтобы держаться особняком.

— У тебя всё распухло, — сказал Энцо, указывая на мой глаз.

Я потрогал его. Там, должно быть, выросла слива.

— У тебя тоже, — ответил я. — Зачем ты побежал?

— Прав у меня нет… Ты мне понравился… Пьетро. Тебя ведь Пьетро зовут?

— Да.

— В первый раз?

— Да.

Я огляделся. Комната была серая, стены облупились. В углу стояла раковина, почерневшая от ржавчины, единственное окно было зарешечено. За ним царила глубокая ночь.

— А ты, Энцо? В первый раз?

— Да кто его знает… Я в четвёртый или пятый. В «Гостинице» бывал?

— В гостинице?

— Ну да… В Ребиббии… в тюряге.

— Нет. Ни разу.

— Ничего страшного. То есть я там шесть месяцев отсидел… за скупку краденого. Но время проходит. Ты раньше не привлекался, может, тебя сразу отпустят. Сигареты нет?

— Нет. Я не курю.

— Эй, Коджак, — обратился он к лысому, — сигаретки не найдётся?

— Не курю.

— Ну надо же, одни святые собрались!

Лысый поднялся и подошёл к окну посмотреть наружу. Я разглядывал подушечки пальцев, всё ещё испачканные типографской краской.

От шести месяцев до пяти лет, сказал мне полицейский из криминалистической службы. Столько светит за нападение на должностное лицо и сопротивление при задержании. Но не мне. Я раньше не привлекался. Меня, возможно, отпустят домой ждать суда. Отделаюсь штрафом. Кто знает. Нужно только придумать правдоподобное объяснение для редакции.

Плечи лысого задрожали.

— Меня не должно здесь быть… дома жена… — проговорил он сквозь слёзы. — И сын… Что я им скажу… что скажу…

Энцо посмотрел на меня. Улыбался.

— Наш приятель влип, да?

Он указал кивком на мужчину у окна.

— Как тебя зовут? — спросил я его.

Он не ответил. Тем лучше. Утешать его мне не хотелось. У него жена и сын, а он ездит по шлюхам. Ну и что? Не может справиться — сидел бы дома. Его проблема.

— Что же мне делать… — Он вытер нос бумажным платком. — В банке тоже узнают… — и снова заплакал. — Что мне делать?

Он уставился на меня поросячьими глазками.

Вот зануда, — подумал я. Воспользуйся случаем… Может, это хороший повод всё бросить, а?

— Нет. Она моя семья! — набросился он на меня.

Я почувствовал, как желчь поднимается по пищеводу.

— Что ты несёшь? Твоя семья? Сейчас вспомнил? Надо было думать об этом, прежде чем сажать травести в машину. Теперь поздно.

Энцо улыбался мне. Его это забавляло.

— Об этом… все узнают?

— Конечно узнают, — сказал я. — Само собой. Тебе предстоит суд, придётся искать адвоката. Разумеется, всё станет известно.

Он снова заскулил.

— Веди себя как мужчина!

Я встал, чтобы попить воды из раковины.

— Плачь, плачь… Плохо смотреть на мир с этой стороны, а, лысый? — сказал ему Энцо, даже не глядя. — Ходишь к пидорам… вот что бывает.

Потом автоэлектрик придвинулся к мужчине, словно хотел доверительно поговорить:

— А ты… к ним ходишь потому, что любишь, когда тебя имеют в зад, или сам их имеешь?

Мужчина отвернулся к окну и промолчал.

— Эй, я тебя спросил… Ну?

— Оставьте меня в покое!

Он вернулся на скамью.

— Вы только посмотрите на него… Я к ним хожу потому, что так, как травести берут в рот, никто на земле не умеет… А ты?

Он посмотрел на меня.

— Я тоже. Ради этого. Хотя с мужчиной… в общем, это был первый раз. Технически они не мужчины… наполовину те, наполовину другие. Я представляю их женщинами…

— Я тоже, — ответил Энцо. — Мужики мне противны…

Я снова сел и принялся смотреть на лысого. В нём меня раздражало всё. Старомодное серое пальто, голова с редкими, напомаженными по бокам волосами, кабаньи глаза за толстыми линзами. А эти влажные, чуть выпяченные губы мне хотелось разбить.

— Почему ты на меня смотришь? — спросил я.

Он тут же опустил глаза.

— Конечно, я не женат. И мне плевать, узнают ли на работе, что я хожу к шлюхам. А вот на твоём месте…

— Что?

— На твоём месте я бы беспокоился. Вся жизнь рушится за одну ночь, за несколько минут — приятного мало.

— Это вы виноваты. Зачем напали на них? Нам бы просто сделали выговор.

— А тебе не повезло. Жена тебя бросит. Друзья, скорее всего, перестанут здороваться. А сын? Думаешь, ему будет приятно расти, зная, что отец вместо того, чтобы сидеть дома и быть отцом, вытворял мерзости с травести?

Мне становилось весело. Лысый сглотнул и уставился на туфли.

— Выдержишь такой позор? Не удивлюсь, если однажды тебя выгонят с работы. Кому захочется иметь дело со скользким типом, который бросает дома жену с ребёнком и едет развлекаться с виадос?

— Как вы смеете? Я не…

— Ты не… что? — ответил я, глядя ему в глаза. — Ты ничего не делал? Я неправ? Разве говорю не правду? Может, у тебя ещё живы родители. Подумай о матери, об отце. Хуже того, подумай о родителях жены… Что им останется думать? За кого мы отдали дочь! Вот что они скажут… Я ошибаюсь, Энцо?

— Нет… всё верно говоришь… он по уши в дерьме…

— Вот именно. Либо с завтрашнего утра полностью изменишь жизнь, либо начнётся твоя Голгофа. Станешь стыдиться выходить из дома… соседей, коллег. Будешь хуже прокажённого.

— Замолчите! Пожалуйста! — едва слышно запротестовал лысый.

— Я ради тебя говорю. Сам через это прошёл, но полностью изменил жизнь… Не знаю, справишься ли ты… Это трудно… Уехать из Рима, бросить работу, искать новое место… Нелегко.

— Нет… — добавил Энцо, который веселился ещё больше меня, — этот… Пьетро прав.

Мужчина закрыл лицо руками.

— Представь, как жена увидит полицейских, которые принесут домой повестку в суд. Что ты ей расскажешь? А как сыну будет стыдно перед школьными товарищами?

— Да… тебе надо исчезнуть, как пук в воде… — этим красочным сравнением Энцо завершил разговор.

— Что же мне делать… что делать…

Мы с Энцо переглянулись. Потом уличный хулиган улыбнулся:

— Застрелись! Так хоть не опозоришься ещё сильнее…

 

 

Отправить