Суббота, 30 марта 2002 года

 

Следствие продвинулось вперёд. Машину жертвы нашли в двухстах метрах от Фонтанефредде. Полицейские версии сыпались, как снежная буря. Соня Франки знала своего убийцу. Она с женихом или любовником уединилась в лесу, и на них напал маньяк? Маловероятно. Мужчина спасся бы и сообщил полиции. Значит, сумасшедший находился в машине Франки. Следовательно, она его знала.

— А может, просто решила его подвезти? — предполагает Пьетро, когда Массимо пьёт уже третий мартини.

— Да, почему бы и нет…

— А жених? Фабрицио Сеганти?

— Работает в Авеццано, в музыкальном магазине. Это могут подтвердить не меньше ста человек. К тому же в тот вторник они вроде задержались допоздна, составляли каталог или что-то такое…

— Значит, у неё был любовник.

— Кто знает, Пьетро…

— Посмотри на светлую сторону этой истории, Массимо…

Комиссар смотрит на брата. Не понимает, к чему тот клонит.

— И какая же?

— А такая… чем больше у монстра жертв, тем ты известнее. Уравнение проще простого.

— Ты что…

— Дай закончить, — перебивает Пьетро. — Дай сказать. Теперь тебя знает вся Италия. Все ждут, когда монстра поймают. А когда это случится — не сомневайся, случится, — ты станешь главным полицейским страны. Понимаешь? Если арестуешь кого-то после одного-двух убийств, это обычное дело, но после пяти ты бог.

— Пяти? Почему пяти?

— Это пример, Массимо. Пятая всё равно будет, можешь не сомневаться.

— Чёрт…

— Готов поставить карьеру: тебя как минимум сделают квестором.

— На крови этих бедняжек?

— Они мертвы, Массимо. Твой долг — поймать виновного. Повторяю, смотри на хорошее. Чем выше поднимается он, тем выше ты… Держись!

Пьетро хватает его руку и сжимает, глядя в глаза. Массимо трогает отросшую бороду. Кажется, улыбается, но это гримаса боли.

— Я никогда так на это не смотрел.

— А я смотрел.

Быть не полицейским — преимущество, и Пьетро это знает. Он журналист и может узнать то, о чём полицейский способен лишь догадываться. Потому что задаёт вопросы без формы. Когда тебя расспрашивает обычный человек в спортивном пиджаке, с длинными волосами, ты не чувствуешь себя загнанным в угол и прижатым к стене. Ему больше доверяешь. Может быть, открываешься и говоришь то, о чём молчал бы перед офицером со знаками различия. В общении с законом гражданин всегда заранее считает себя проигравшим.

Фабрицио Сеганти живёт на виа дельи Орсини, в местечке Пиле. Там большой супермаркет, колбасная фабрика и низкие домики в кольце гор. Пьетро выходит из автобуса и немного идёт пешком. Земля мокрая. Он раздражённо смотрит на желтоватую грязь, прилипшую к туфлям.

Фабрицио живёт один. Раздавленный утратой, он сидит дома, не ходит на работу и встаёт с постели только в туалет.

— Вы кто? Чего надо? — лает он, как овчарка.

— Я Пьетро Сини, журналист…

— Да задолбали! — говорит Фабрицио неестественным, глухим голосом; слышно, что обычно он говорит иначе.

— Можно задать пару вопросов? Я пишу статью о Соне, семья не возражает. Я здесь, чтобы снять с тебя подозрения, понимаешь?

— Я ничего не сделал.

— Я знаю. Почему бы не рассказать об этом всем?

Фабрицио впускает Пьетро. Несколько квадратных метров в полном беспорядке. На хозяине старая пижама, волосы грязные. Он валится на диван и накрывается изношенным одеялом.

— Ну, что хочешь знать?

— Ты больше не ходишь на работу…

— Ага…

Пьетро смотрит на валяющийся на полу мусор. Банки из-под тунца, бутылки Peroni. Свинарник. Садится на стул с продавленным плетёным сиденьем.

— Судя по тому, как ты живёшь, можно подумать, ты в розыске.

— А разве нет?

Пугающе худой. При каждом слове кадык ходит вверх-вниз. Ему тридцать, а лицо всё ещё усыпано прыщами.

— Фабрицио, я пережил такое, что похуже твоего. Потерял всю семью. Поэтому, если думаешь, будто я не понимаю, что ты чувствуешь, сильно ошибаешься.

Молодой человек смотрит в окно. Видна парковка супермаркета; он долго наблюдает за женщиной, которая не может развернуть свой Range Rover.

— И зачем покупают эти автобусы, если не умеют водить?

На стенах висят плакаты с героями видеоигр: дьяволами и космическими королевами. Он помешан на таких вещах. Часами сидит перед телевизором, орудуя геймпадом: побеждает врагов, разгадывает ловушки, выигрывает футбольный чемпионат или мчится быстрее Шумахера. Так проходит его жизнь. И ещё бывают встречи с Соней.

— Я любил её… Если бы мне попался этот сукин сын…

— Знаю, ты бы его убил. Только поверь: убить человека не так-то просто.

Фабрицио смотрит на журналиста, изучает, потом снова отворачивается к окну. Между облаками возится немного солнца. Он закрывает глаза, чтобы лучше почувствовать его на лице. Слеза падает. Большая. Только из одного глаза. Он вытирается наволочкой.

— У неё не было любовника. Мы с Соней хотели пожениться. Это я иногда… творил глупости… Но так, по-мальчишески, понимаешь?

— Нет, не понимаю. Расскажи.

— Ну, встречаешь женщину, которая тебе очень нравится. Она даёт понять, что не против… и ты её берёшь. Конец. Всё. Больше не звонишь, ничего о ней не знаешь… Почти как подрочить. Просто секс. Никакой любви.

Пьетро смотрит на него. Фабрицио улыбается. Ищет мужской солидарности. Пьетро улыбается в ответ, словно они старые школьные приятели.

— У тебя есть девушка? — спрашивает Фабрицио.

— Нет. У меня нет! — отвечает Пьетро.

— В общем-то, так лучше. Меньше тревог, меньше мороки… Конечно, я и представить не мог, что с Соней всё кончится вот так… Можно думать о чём угодно, но только не об этом.

Вена на шее Фабрицио ритмично гонит кровь.

— Что тебе нравится во всём этом? — спрашивает он, указывая на плакаты видеоигр.

— Да так… не знаю… игры… надо победить противников, быть хитрее и ловчее компьютера… весело.

— Да. Побеждаешь противников и чувствуешь себя сильнее. Пусть это всего лишь игра, верно?

— Ну да… это… это здорово.

— Наверное, здорово для того, кто в жизни ни разу не побеждал.

Фабрицио пристально смотрит на Пьетро. Сглатывает. Пытается понять смысл слов.

— Эй, вообще-то я в жизни побеждал, что ты думаешь?

— В чём? — спрашивает Пьетро, по-прежнему улыбаясь.

— Ну… в двух кроссах, в турнире по мини-футболу…

— И получил прекрасную работу в музыкальном магазине. Неплохо для тридцати лет безупречной карьеры!

Фабрицио приподнимается на локтях. Глаза — два костра.

— Послушай-ка, — взрывается он гнусавым, визгливым голосом, совершенно не похожим на прежний. Словно школьница. — Какого хрена тебе от меня надо? Пришёл доставать — дверь там!

— Почему злишься? Потому что я говорю правду? Брось, Фабрицио, все мы такие. Проигравшие — кто больше, кто меньше… Ты член большой семьи. Посмотри на меня. Думаешь, я победитель? Ничего подобного.

— Я Соню не трогал!

Пьетро молча кивает. Не отводит глаз от Фабрицио. Он знает: кто первым отвёл взгляд, тот проиграл. А Пьетро взгляд не отводит никогда. Другой опускает глаза, словно ищет волосок на потёртом одеяле.

— Соня соглашалась тебя прикрывать?

Фабрицио непонимающе смотрит.

— Я задал вопрос. Если она не была твоей невестой, кто был её мужчиной?

— Какую хрень ты несёшь?

— Ты не был её женихом. Она тебя прикрывала, и вас это устраивало. Но если у неё был другой, ты должен мне сказать!

Фабрицио тяжело дышит. Смотрит на журналиста, который продолжает улыбаться.

— Это нормально, Фабрицио. Постепенно учишься с этим жить. Так у Сони был настоящий мужчина или нет?

Фабрицио качает головой.

— Она была одна?

— В последнее время… да… Раньше был мужчина, но год назад переехал в Милан, и она больше его не видела…

— Ты уверен, что она ни с кем не встречалась? Подумай хорошенько… Может, недавно с кем-то познакомилась.

— Она… она бы мне сказала.

— Теперь ты лишился прикрытия, верно? Ладно, Фабрицио, скажем так: ты последний человек, которому хотелось её смерти… Расскажи полиции.

— Ты сумасшедший? — отвечает Фабрицио, почти прячась под одеялом. — Тогда весь город узнает! Нет… лучше пусть подозревают…

— Успокойся, Фабрицио, они тебя пальцем не тронут. Посмотри на меня. Я сказал — посмотри!

Глаза у него влажные.

— Тебе надо научиться с этим жить. А если в этом городе тесно — уезжай. Есть места получше, знаешь?

Пьетро встаёт с плетёного стула. Доходит до двери и оборачивается.

— И будь осторожнее. Ты слишком много двигаешь кистями. Голос делаешь низким, но всё видно. Либо прими себя, либо придумай маскировку получше. Так тебя распознают издалека…

— Не… не оставляй меня одного… Иди сюда…

Он дважды хлопает ладонью по кровати.

— Не знаю, что ты себе вообразил, но выбрал не того человека.

Пьетро открывает дверь.

— Послушай… Ты ведь не напишешь об этом в статье?

— Не бойся. Это останется между нами. Береги себя.

Он закрывает за собой дверь. Фабрицио падает на кровать лицом вверх и смотрит в потолок. Плачет. Но думает не о Соне. Плачет о себе. Потому что никто не прикасается к нему так, как ему хочется. Потому что приходится заниматься любовью в какой-нибудь уборной порно-театра или ездить в римские сауны и брать что удастся. И всякий раз вспоминается мать, которая приготовила лазанью и с улыбкой спрашивает:

— Когда ты подаришь мне внука?

— Алло?

— Массимо, это Пьетро… Забудь о Фабрицио Сеганти. Он ни при чём.

— Ты уверен?

— Так же уверен, как в том, что мы сейчас говорим по телефону.

— Спасибо.

Массимо кладёт трубку и возвращается к дивану. Там сидит жена и вытирает глаза. Они дошли до точки невозврата. Ни один семейный психотерапевт уже ничего не исправит; ни чувство ответственности перед детьми, ни сила привычки не удержат их вместе. Они молча смотрят друг на друга. Всё, что можно было сказать, сказано.

— Уйду я… — говорит Глория, шмыгая носом.

— Ты с ума сошла? Ни в коем случае. Уйду я. Ты останешься здесь с Моникой и Анджелой. Это их дом.

— Я пыталась, Массимо… Одному Богу известно.

— Хотел бы я сказать то же самое… Кофе будешь?

Она качает головой. Массимо встаёт и идёт на кухню. Какой я молодец, — думает он, — за пятнадцать лет добился того же результата, что родители. По крайней мере, мы не швыряли друг в друга тарелки и чашки…

Он представляет Монику и Анджелу брошенными с матерью — так же, как когда-то были брошены они с Пьетро. Не выдержал. Не справился. Очевидно, наследственность играет злые шутки. Остаётся надеяться, что Глория сильнее его матери. Что не разобьётся вдребезги при лобовом столкновении с повседневностью. Шансы у неё хорошие. Характер железный, и в конце концов он не монстр Чинкве-Терре.

Кофеварка ворчит. Массимо наливает чашку. Смотрит на жену, сидящую на бархатном диване и прижимающую к животу подушку, словно у неё жар. Всё просто. Она его больше не любит. Брак выскользнул у него из рук, как скользкий кусок мыла под душем, и теперь нерешительно плавает в журчащей воде. Но ещё можно наклониться, подхватить его и снова намылиться. Только успеть прежде, чем горячая струя растворит мыло и навсегда унесёт в трубы.

— Глория, у тебя кто-то есть?

Жена смотрит на него. Резко встаёт, оставив на бархатной подушке вмятину от ягодиц.

— Никого нет, Массимо. Никогда никого не было. И, честно говоря, от тебя я ожидала чего-то пооригинальнее.

Она поднимается к себе. Массимо смотрит на диван, где придётся спать, пока не найдёт приличное новое жильё. Он не может представить, что ляжет рядом с Глорией, почувствует её холодные ступни, услышит дыхание, разделит двуспальную кровать с женщиной, которая его больше не любит. Потому что в историю с любовником он не поверил ни на мгновение.

 

Двери интерната распахнулись и выплюнули четверых юношей под голубое летнее небо. Мы все искрили, как оголённая медная проводка, и знали, что внутрь больше не вернёмся. Мы стали совершеннолетними, впереди открывалось будущее. Меня ждали дядя Роберто и тётя Анджела. Обняли. Посадили в машину, и мы уехали оттуда, из того города. Турина я больше не видел. После стольких лет возвращался в Парму. И не знал, что там найду.

На самом деле город остался таким же. В нескольких магазинах сменились хозяева, Benetton на проспекте исчез, зато вспыхнула мода на аперитивы. Все сидели за столиками, грелись на солнце и пили разноцветные смеси.

Дядя с тётей жили в центре. В красивом двухэтажном доме. Мне дали отдельную комнату. Я сел на кровать, и меня оставили одного. Из окна видел людей, ходивших туда-сюда. Маятники, отмечающие течение времени.

Неделю я бродил без цели. Разглядывал людей и пытался понять, не скрывается ли среди этих лиц ребёнок, которого когда-то знал. Но нет, почти все чужие.

В воскресенье я взял такси и поехал к старому дому. Хотел узнать, что почувствую.

Вышел из машины и пошёл к воротам, а сердце бешено скакало в грудной клетке. Вцепился в решётку. И увидел дом. Его перекрасили в жёлтый. Теннисного корта больше не было. На его месте стояла низкая теплица с запотевшими стёклами. Две качели всё ещё висели на ветви дуба. На них мы с братом соревновались, кто взлетит выше — к Юпитеру и Луне. Я всегда был Коллинзом, он — Армстронгом. В самой верхней точке мы запрокидывали головы. Небо становилось землёй, земля — небом. Я закрывал глаза и на мгновение переставал быть собой, летел, рассекая звёзды, живот оказывался в ступнях, ступни — в голове.

Чтобы снова испытать это чувство, пришлось ждать много лет. Слишком много. Но оно того стоило.

Передо мной оскалились зубы чёрного зверя. Ротвейлер, тяжёлый и коренастый, как валун, лаял и пускал слюни на прутья ворот. Будь его воля, разорвал бы меня. Я оставил его и пошёл вдоль садовой стены. На восточной стороне была большая трещина, которую мама скрыла плющом. По ней удобно карабкаться. Ею воспользовался и Ятта, журналист, заставший нас с братом на теннисном корте.

Трещина сохранилась. Я поставил ноги на первые обнажившиеся кирпичи и подтянулся на руках. Очень легко. Уселся на стене рядом с вязовой рощей, которая для нас с Массимо была вьетнамскими джунглями. Голова кружилась, что-то толкало: Войди! Посмотри! Но сторожил цербер — он обглодал бы меня за минуту.

Ворота виллы открылись, в сад въехал Mercedes. Пёс побежал навстречу, виляя коротким хвостом. Новые хозяева. Я смотрел, как они выходят. Пара лет сорока. Такими могли быть папа и мама шестнадцать лет назад. С ними двое светловолосых, элегантных детей. Мы с Массимо, — подумал я. Дети стали играть с собакой, родители понесли в дом коробки из супермаркета. Вот она. Счастливая семья. Такая же, как когда-то наша. Нет, мы были гораздо счастливее. И уж точно богаче.

Я их ненавидел. Они присвоили моё прошлое и захватили моё будущее. Но от сидения на стене заболел зад. Я спрыгнул и оказался на улице. Дошёл до маленькой автостанции и вернулся в город. Едва вошёл в дом дяди с тётей, почувствовал странное. Тёмная дрожь пробежала по мозгу. На миг зрение затуманилось, и все картины детства оказались в чёрном мешке. В том числе папа, приглаживающий мои мокрые после душа волосы. Гладящий по плечам, говорящий нежные слова любви. Никто больше никогда не говорил их мне так. Даже мама, которая чаще посвящала их бутылке, чем нам с Массимо. И ушла, не подумав, что оставляет нас одних, без следа, по которому можно идти.

Когда я вышел из этого странного состояния, то уже не помнил, как выглядел наш старый дом.

На следующий день я начал работать у дяди. Это был июнь 1986 года. Мне было девятнадцать.

 

 

Отправить