Понедельник, 25 марта 2002 года. 23:00

 

Патологоанатом курит трубку, спокойно расположившись на диванчике из искусственной кожи в своём кабинете. Массимо смотрит из окна на больничный сад, окутанный темнотой. Они на первом этаже, дорожного шума не слышно. Как и посетителей, которых в такой час всё равно уже не пускают. Из соседней комнаты тоже не доносится ни звука. Там морг, где Соня Франки лежит на стальном столе, укрытая простынёй до плеч. Видно только синюшное лицо с фиолетовыми губами и убранными волосами.

— Под ногтями мы нашли волокна серого ковролина. Под микроскопом видно, что каждый раз это один и тот же ковролин.

— Серый… — говорит Массимо. — Можно обойти все дома и найти владельца этого серого ковролина…

— Ага, — отвечает Буратта и зевает. — Потом придётся доказать, что ковролин тот самый, и так далее, и так далее, а когда доберёшься до дома убийцы, он уже настелит паркет.

— Я шутил, Раффаэле. Только в Bricofer за последние два месяца серый ковролин продали примерно семидесяти покупателям…

Массимо продолжает смотреть наружу. Думает о Соне, которую душили, пока она терпела мучения, каких не должен испытывать никто. Ему нужно что-нибудь горячее в желудок. Что угодно, лишь бы горячее. Он стоит на ногах после четырёх часов сна и спрашивает себя, как ему удаётся держаться и долго ли ещё он сможет.

— Знаешь, в конечном счёте мы с тобой делаем одну работу? — говорит Массимо.

— Да ну? — отвечает Буратта, кладя трубку на пепельницу.

— Ты видел глаза родственников жертв? Они такие же, как у близких безнадёжно больных. У них больше нет надежды на жизнь. Они просят лишь разрешения оплакивать нечто конкретное. Имя виновного — будь то убийца или разъедающий рак. Они зависят от тебя. Хотят услышать от тебя правду. А ты не можешь её дать.

Приходится выдумывать какую-нибудь чушь… Хочется сказать: убийцу вашей дочери зовут так-то, он живёт на такой-то улице, ему столько-то лет, и столько-то он проведёт в тюрьме.

Комиссар поворачивается к своему давнему другу. Тот уснул. Дым из трубки медленно поднимается над пепельницей и вместе с ароматом расходится по пустой комнате.

— Спокойной ночи, Раффаэле.

Массимо вытряхивает трубку врача и уходит из больницы.

 

В интернате убирала девушка по имени Мириам. Я хорошо её помню: во-первых, она была ненамного старше нас, во-вторых, за пять тысяч лир с ней можно было переспать.

Она убирала спальни, пока мы сидели на занятиях. Мне было восемнадцать, до конца этой тюрьмы оставалось недолго. Я ни разу не занимался любовью и никогда не видел живую голую женщину. Только картинки в журнальчиках, фотографии и рисунки. Мои товарищи тратили на Мириам все деньги, какие удавалось раздобыть, а она пополняла жалованье. Мне не хотелось, но по интернату начали говорить, будто я гомосексуал. Это было плохо. Только потому, что я правильно говорил, был первым почти по всем предметам и не хотел идти к Мириам. Я видел в ней колодец, который все почему-то старались наполнить. Если уж делать это, то за стенами интерната и с той, которая хочет только меня. Мне нужна была женщина, а не многоквартирный дом. Следовало прекратить разговоры. И одним зимним субботним днём, серым, как все прочие, я решил, что время пришло.

Старших по субботам после десятичасовой мессы отпускали в город. Нужно было только вернуться к семи.

В одиннадцать утра я уже был в городе и искал женщину. Волосы должны быть длинными, всё остальное неважно. В час тридцать пять я ел пиццу. До Рождества оставалось немного, магазины работали. Людей было много, и через стеклянную дверь пиццерии я смотрел на прохожих. Потом увидел её. Блондинка с длинными волосами. Одна. Полновата, лицо не слишком красивое. Откровенно говоря, Мириам была лучше. Но для моей цели подходила. Я взял фотоаппарат. Пластмассовый Kodak. Зарядил плёнку. Я был готов.

Я вышел из пиццерии и пошёл за ней. В руках пакеты, на вид примерно моего возраста.

— Разрешите? — остановил я её. — Меня зовут Пьетро, я из Пармы и плохо знаю город. Вижу, вы покупаете рождественские подарки… Можно пойти с вами? Покажете мне магазины…

Она улыбнулась. Её никогда не останавливали на улице. Карие глаза, чуть слишком большие, одета как королева британской поп-музыки. Волосы крашеные, белые сапоги до середины икры. А я был элегантен, вежлив и хорошо выглядел с уложенными гелем волосами.

— Конечно… — сказала она. — Я из Катандзаро… но уже три года живу здесь, в Турине.

Некоторое время мы шли вместе. Она говорила без остановки, словно не могла дождаться, когда вывалит на кого-нибудь годы молчания.

— А как ты оказался в Турине из Пармы?

— Мой отец промышленник… дела… да и город красивый!

Я сказал это, глядя на сигналившие машины и закутанных прохожих, не удостоивших нас взглядом.

— Холодновато — ответила она. — Зато работа есть. Папа работает на Fiat.

— Великая мать. Забавно, мой отец как раз заключает сделку с генеральным директором Fiat… наша фабрика — поставщик концерна… но через несколько недель мы вернёмся в Парму.

— А школа?

— Какая школа. Я в университете. На юридическом. Стану адвокатом, как папа.

— А-а…

В глазах у неё загорелся блеск. Она уже подсчитывала мои деньги.

— Что тебе надо купить?

— Кое-что для мамы. Думаю, здесь подойдёт.

И указал на ювелирный магазин. Она сглотнула, и мы вошли.

Продавец лет сорока двинулся навстречу, потирая руки.

— Могу вам помочь?

— Да… хотел посмотреть несколько браслетов… для мамы.

— Конечно. Можно узнать, на какую сумму вы рассчитываете?

— Не знаю. Если вещь красивая, какая разница, сколько она стоит, верно?

Я посмотрел на девушку, и она кивнула.

— Кстати, я до сих пор не знаю твоего имени. Я Пьетро. А ты?

— Миа…

— Надо же, а я думал, это местоимение!

Она непонимающе посмотрела.

— Шутка.

Ювелир вернулся с несколькими браслетами. Я выбрал самый дорогой и примерил его на запястье Мии. Узнав цену, она едва не упала.

— Хорошо. Беру этот.

— Упаковать?

— Нет… дайте телефон.

Продавец покосился на меня. Потом поставил аппарат на прилавок.

— Пожалуйста, звоните.

Я набрал номер интерната. Ответил сторож Америго.

— Алло, Аугусто? Это Пьетро…

— Кто? — отозвался этот безмозглый Америго.

— Слушай, на улице…

Я прикрыл трубку ладонью и спросил ювелира:

— Как называется эта улица?

— Корсо Умберто I, 155.

— Так вот, Аугусто, на корсо Умберто I, 155, есть ювелирный магазин. Там оставят для меня пакет. Заедешь через полчаса, заплатишь и положишь в моей комнате. Ясно?

— Какую хрень ты несёшь? — орал Америго. — Кто это?

— Главное, ни слова папе… Это наш с тобой секрет… Подарок для мамы… Понял? Повтори адрес…

— Кто говорит?.. Ты номером ошибся!

— Молодец! — сказал я. — Шестьсот семнадцать тысяч лир. Возьми мои деньги, они в сейфе за зеркалом… Спасибо, Аугусто… Да, и не приезжай за мной, я вернусь на такси… Пока-пока…

— Да пошёл ты!

Я положил трубку. Ювелир смотрел на меня, ничего не понимая.

— Итак, через полчаса приедет Аугусто, папин шофёр. Узнаете его по форме — и это самый уродливый человек на свете!

Мы с Мией рассмеялись.

— Берёте деньги и отдаёте ему пакет. Понятно?

— Понятно… — ответил застигнутый врасплох ювелир. — Через полчаса?

— Да, отложите на полчаса… Я ведь не прошу луну с неба.

— Нет… конечно.

Миа смотрела на меня как на султана. Глаза увлажнились. Поток машин усилился, заполнив улицы, как разлившаяся река. Тот же трюк я проделал в магазине хрусталя, где притворился, будто трачу ещё триста тысяч лир на подарок отцу. Платить и забирать покупку снова должен был Аугусто. А ведь, если бы моего отца не посадили, я и правда мог бы тратить такие деньги. Каждый день, не только на Рождество.

Дальше всё было просто. Я угостил Мию апельсиновым соком, отвёл в кино и потратил последние деньги. Показывали что-то Бергмана. Как только погас свет, я её поцеловал. Миа не возражала, наоборот. Я ничего не почувствовал. Будто поцеловал стену. Но изобразил сильное возбуждение.

— Пойдём… — сказал я.

Мы вышли из кино и, как положено совершеннолетним, сняли номер в D’Azeglio. Дорогое место. Поднялись в комнату. Она была как щенок. Сделала бы всё, о чём я попрошу. Я её раздел. Думал, она просто закутана в несколько слоёв одежды, но это оказался жир. Складками. Голая она была отвратительна. Я поцеловал её и бросил на кровать.

— Ты… ты уже делала это? — спросил я.

Она расхохоталась.

— Мне двадцать лет, как ты думаешь? Конечно делала… Поцелуй меня.

Я приблизился к её губам.

— Не туда, — сказала она. — Сюда!

И указала на лобок. Хотела, чтобы я поцеловал её там.

Я наклонился. Это было похоже на открытую рану. Красную, с волосами вокруг. Запах сильный, тошнотворный. Я смотрел, потел и не знал, что делать. Она лежала с закрытыми глазами и ждала поцелуя. Я придвинулся ближе. Осмотрел внимательнее. Там были большие половые губы — две кожные складки с жировой тканью, ограничивающие вульву. Вверху, если слегка их раздвинуть, виден клитор, скрытый малыми губами. В центре начинаются стенки влагалища — потенциального канала, тянущегося от вульвы к матке. Через влагалище выходят менструальная кровь и маточные выделения, а во время родов проходят плод и послед. И я должен был это поцеловать. Исключено. Невозможно. Я поднялся. Она посмотрела на меня.

— Я на минуту в ванную… Не люблю раздеваться при ком-то…

Она улыбнулась. Перед выходом я взял фотоаппарат. Сделал два снимка.

— Ты красивая… Хочу запомнить тебя такой…

Она снова улыбнулась и потянулась на подушках.

— Я в ванную…

Я вышел из номера и из гостиницы. Было шесть. В интернат я вернусь вовремя.

Я больше не был гомосексуалом. Две фотографии это доказывали. Одна и сейчас лежит передо мной. Господи, какая же она была уродина. Только теперь мне приходит в голову: как она заплатила за номер? Наверное, ушла половина отцовского выходного пособия.

 

 

Отправить