Среда, 20 марта. 17:30

 

Инспектор Борджани разглаживает усы, читая очередное заявление Джуффриды на Нардоччи, чей молосс (порода собак) время от времени задирает одну из его овец. Звонит телефон. Он отвечает.

— Главный инспектор Борджани.

— Марче, это Чечере… Похоже, бедняжку звали Соня Франки…

Борджани выходит из комнаты. В коридоре, съёжившись, сидит Пьетро. Единственный оставшийся журналист. Полицейский улыбается ему. Через силу. Пьетро не располагает ни к улыбке, ни к шутке.

— Итак, Пьетро, мы выяснили, кто она. Раз ты единственный журналист, который ещё ждёт… сообщу тебе. Соня Франки, тридцать пять лет, не замужем. Работала кассиром в PAM вместе с матерью… Мать её и опознала. Хочешь поговорить — она живёт на виа Авеццано, 53. Бывай.

— Спасибо, сочтёмся…

Виа Авеццано — безобразная современная улица сразу за больницей. Дома начала восьмидесятых, почти все трёхэтажные. Номер 53 — один из многих маленьких кондоминиумов. В садике на первом этаже — детский велосипед и совершенно разбитый, запылённый мопед.

Соня Франки жила здесь с матерью. Из окна видела больницу и кусок автострады. Пьетро велит таксисту остановиться и выходит.

— Подождёте меня? Я на несколько минут.

— Всё равно вам платить.

Он подходит к домофону. Звонит в квартиру Франки и ждёт. Из подъезда выглядывает пятилетняя девочка.

— Чего тебе?

— Хочу увидеть бабушку. Она дома?

— Ну заходи…

Она ведёт его, он идёт следом. Лестницу в доме недавно покрасили, запах краски щиплет ноздри. Всего один пролёт. Франки живут на втором этаже. Девочка вбегает в квартиру.

— Бабушка, тут дядя тебя хочет видеть!

Пьетро заглядывает в квартиру, оклеенную выцветшими, слегка пожелтевшими обоями в цветочек. Свет тусклый. Над дверью в коридор — изображение Мадонны, обнимающей мёртвого сына, а перед ним — электрическая лампадка, притворяющаяся свечой.

— Да… слушаю вас…

Женщине около шестидесяти, и каждый год виден в морщинах на лице. Мать Сони. Она шаркает к нему в тапочках, и Пьетро её узнаёт. Это одна из кассирш супермаркета, куда он ходит больше года.

Женщина плотнее запахивает шерстяную кофту на плечах. Смотрит на Пьетро без надежды.

— Я Пьетро Сини… Примите мои самые искренние соболезнования, — говорит он.

Потом обнимает её. Чувствует в руках хрупкое, измождённое тело, едва не ломающееся в объятиях. Не то чтобы руки у него были мускулистые — вовсе нет. Просто женщина похожа на зимнего воробья. Хрустит.

— Прошу, прошу… Садитесь… Луиза! — зовёт она.

В дверях появляется брюнетка лет тридцати с девочкой на руках.

— Вы знакомы с Луизой? Это моя младшая дочь.

— Пьетро Сини. Очень приятно.

— Очень приятно… Что случилось, мама?

— Принеси синьору кофе.

— Нет, спасибо. Я его не пью… Если есть вода…

Женщина, кажется, расстроилась.

— Вода прекрасно подойдёт, — успокаивает её Пьетро.

Луиза исчезает за дверью. Пьетро садится на диван, всё ещё затянутый защитным полиэтиленом. В центре комнаты царит телевизор. Пол блестит так, что похож на ледяную плиту.

— Вы знали мою дочь Соню? — начинает мать, похожая на оглушённого боксёра.

— Нет, не имел удовольствия…

— Простите, а вы кто?

— Я журналист, пишу для Centro. Хочу подготовить хорошую статью в память о вашей дочери.

Женщина сжимает губы. В руке платок. Она держится за него, словно это последняя надежда остаться в живых. Глаза сухие. Но это лишь вопрос времени. Скоро сердце взорвётся, и она будет плакать дни, а может, годы.

Луиза возвращается и протягивает Пьетро стакан воды. Потом с улыбкой и покрасневшими от слёз глазами выходит из гостиной.

— Соня… У меня её отняли… Соня добрая, ангел. Просто ей не везло. В школе училась плохо и сразу пошла работать. Сначала на колбасной фабрике, которая потом закрылась, помните? Потом убирала, сидела с детьми. А теперь наконец постоянное место… Со мной в супермаркете… Я помогла ей устроиться… Соня хорошая, её все любят…

Мать Сони говорит, но Пьетро уже не слушает. Смотрит на её руки, терзающие платок.

— Хотите увидеть её фотографию?

— Да…

Синьора встаёт. Идёт к двери. Но её качает, и приходится схватиться за косяк. Она оборачивается к Пьетро.

— Боже… Кажется, я слишком резко встала…

— Вы хорошо себя чувствуете? — спрашивает Пьетро, поднимаясь с дивана.

— Да, да… Голова закружилась… Уже прошло… Пойду за фотографией.

И исчезает в коридоре.

Пьетро оглядывается. Подходит к книжному шкафу. Чёрному, с дымчатыми стёклами, за которыми от пыли укрыты старый словарь, собрание альманахов Topolino, энциклопедия UTET и книга Бруно Веспы.

Он не может определить запах, царящий в доме. Смесь овощей и дерева.

— Вот, нашла. Посмотрите!

Соня крупным планом на берегу моря. Красивая улыбка. Большие голубые глаза. Эту фотографию покажут все газеты и телеканалы. И предоставит её Пьетро Сини.

— Можно взять её?

— Да… Только верните… Она у меня одна.

— Обязательно.

 

Рождество было лучшим временем года в интернате. В сопровождении учителя мы строем гуляли по Турину, разглядывали витрины магазинов и кафе. Везде огни, машины бессмысленно сигналили. Запах серы, смешанной с навозом, истязал мои ноздри.

У меня был точный план. Осуществить его легко. Просчитанные риски почти нулевые. Когда в маленький магазин входят двенадцать человек, сделать то, что мне было нужно, — пустяк.

Это была красивая кондитерская в центре. Старинная и уютная, она принадлежала пожилой паре. Муж сидел за кассой, жена стояла за прилавком. Полки ломились от ёлочных шаров и серебряной мишуры. Казалось, под тяжестью туррона и джандуйотти старые деревянные полки вот-вот рухнут.

Я посмотрел на Джино, своего слугу.

— Давай! Сейчас!

Он разжевал Alka-Seltzer, рухнул на пол и начал хрипеть. Все бросились к нему. Крики, пена изо рта. Какой-то мужчина собирался купить панеттоне. Бросил его и в испуге выбежал.

Владельцы кинулись к Джино, а тот бился, словно мышь в капкане, мотал головой, бормотал и разбрызгивал белёсую слюну.

У меня было несколько секунд. Страха не было. Я ничего не чувствовал. Сердце билось ровно. Так и надо: сохранять спокойствие и двигаться как можно быстрее.

Сладости и конфеты меня не интересовали. Целью была касса. Я обогнул прилавок, и мне повезло: касса была открыта. Поднял лоток с мелочью. Под ним лежали банкноты. Сгрёб их и сунул в карман.

Никто не заметил. Никому нет дела до одного мальчика, когда другие двенадцать кричат и смеются, глядя на лежащего Джино.

Я вернулся к своему слуге. Тот приоткрыл глаз, я кивнул, и он начал постепенно успокаиваться. Это был сигнал. Учитель поднял его. Кто-то дал платок вытереть рот. Джино изображал головокружение.

До сих пор не понимаю, как они могли поверить — актёр он был ужасный. Думаю, всё решал Alka-Seltzer. Он добавлял происходящему драматизма. Ребёнок с пеной у рта — зрелище неприятное.

Джино выполнил свою работу. И избавил себя от рождественского посвящения. Мы вышли на воздух и растворились на улицах центра. Я добыл больше трёхсот тысяч лир.

Вечером в спальне Джино подошёл ко мне со своей бобровой мордой и гнилыми зубами.

— Сколько мы взяли?

— Мы? — переспросил я, тяжело на него посмотрев. — Взял я, Джино. Ты раб, делаешь только то, что я велю. И всё.

Не знаю, что было у Джино в голове в тот вечер. Но он взбунтовался.

— Ничего мне не дашь? Тогда я расскажу синьору Марини…

— Неправильный ответ! — сказал я.

Я взял его за ухо. В спальне никто не обратил внимания. Джино был моим слугой, и никого не интересовало, что я с ним делаю.

Я отвёл его в туалет. Он смотрел на меня. Боялся.

— Ты делаешь то, что я велю, — сказал я.

Потом ударил его так сильно, что голова мотнулась в сторону. Джино упал. Глаза блестели от слёз.

— Нет… Нет… — пробормотал он.

Я перевернул его и стянул брюки.

— Прошу тебя… Нет… Сегодня Рождество!

Мне стало смешно. Какая разница? Джино должен быть наказан, и всё. Только мне не хотелось. Член был вялым.

Я взял щётку для унитаза. Ручка деревянная. Намылил её, пока Джино умолял.

— Молчи, Джино. Или хочешь каждую ночь бояться, что я приду и подожгу тебя?

Я взялся за ручку и начал вводить её в него. Он сопротивлялся. Плакал и сопротивлялся. Я сильно ударил его по затылку.

Постепенно почувствовал, как мышцы расслабляются и принимают наказание. Он не мог тягаться со мной. Не справлялся. Ручка была наверняка толще моего члена. Я решил, что сантиметров десяти достаточно, и загнал её внутрь. Он стонал от боли, как свинья.

— Больше никогда не смей… Никакого бунта против хозяина… Я ясно выразился?

— Да… Да… — сумел выдавить он сквозь слёзы.

Щётка причиняет боль. Я сам пробовал дважды.

Когда Джино подрастёт, он отыграется на ком-нибудь другом, — думал я. А пока должен терпеть.

Я двигал ручку внутрь и наружу. И мог продолжать сколько угодно, хоть до глубокой ночи. Чем дольше двигал, тем меньше чувствовал сопротивление. Ввёл ещё на пару сантиметров.

Он поднял голову, вздрогнул. Больше не плакал. Глаза закрыты. Дерево било в него, но сам он словно находился за световые годы от туалета, интерната и меня.

Я посмотрел. Член у него стоял. У меня тоже. Я вынул щётку и вставил свой. Дерьмо этого животного испачкало всю ручку. Потом ему придётся её вымыть.

— Ты делаешь то, что я велю… Скажи: «Да».

— Да…

— Да — что?

— Я делаю то, что… ты велишь.

Этого было достаточно. Я вынул член. Он был весь в грязи.

— Животное! Смотри! Теперь вымой его.

Джино открыл глаза. Я подошёл к раковине.

— Давай мой. Я сказал — мой!

Он пустил воду и начал смывать всю эту мерзость. Медленно. Осторожно.

— Теперь вытри.

Он огляделся. Хотел взять туалетную бумагу. Потом ему пришла идея. Он встал передо мной на колени. Взял в рот и принялся сосать, словно рожок мороженого.

В этом не было нужды, посвящение закончилось. Я резко выдернул член у него изо рта и ударил кулаком по шее. Он упал.

— Ты что творишь, мать твою? Ты голубой, что ли? Пошёл к чёрту, Джино… Проси прощения и целуй мне ноги!

Посвящение всегда заканчивалось так. Целовали ноги главе. То есть мне.

Я вышел из туалета, застёгивая ширинку. В спальне все знали, чем мы занимаемся, и никто не мешал. Обычное дело. Если идёт посвящение, входить нельзя. Если ты глава, можешь зайти и принять деятельное участие. Если слуга — лучше держись подальше, иначе схлопочешь внеплановое посвящение.

Правила были древними. Интернат всегда жил так. И кто мы такие, чтобы что-то менять?

 

МОНСТР ВЕРНУЛСЯ: НОВАЯ ЖЕРТВА

Тело найдено в Фонтанефредде

Пьетро Сини

 

Тело, найденное полицией вчера на рассвете в Фонтанефредде, принадлежит Соне Франки. Полицейским хватило одного взгляда, чтобы понять: монстр вернулся. На трупе стояла его подпись.

Блондинка, тридцать пять лет, обнажена, голова в полиэтиленовом мешке, влагалище зашито, внешних признаков сексуального насилия нет. Не требовалось этой новой жестокости, чтобы окончательно убедиться: перед нами настоящий серийный убийца из тех, кого мы привыкли видеть только в голливудских фильмах.

Монстр не оставляет следов. Будто соткан из воздуха. Отпечатков нет, хотя сейчас тело жертвы тщательно исследуют в Институте судебной медицины. Остаётся надеяться, что удастся обнаружить что-то, что наконец приведёт людей комиссара Сини к убийце.

Соня Франки оставила мать и сестру, замкнувшихся в непроницаемом молчании.

Она работала в сети супермаркетов и вела спокойную жизнь.

Пока задержан только жених жертвы, Фабрицио Сеганти. Сегодня утром его допросят судьи в тюрьме Л’Акуилы, но, по неофициальным сведениям, следствие выполняет обычную процедуру.

— Мы допрашиваем его в рамках служебных обязанностей, — заявил судья предварительного следствия Де Крешенцо.

Защита в лице адвоката Мастранджели утверждает, что жених убитой «совершенно непричастен к случившемуся».

— Он спокойно ответит на все вопросы следователей, — добавил адвокат, — хотя и потрясён гибелью невесты.

Следователи восстанавливают последние перед убийством передвижения Сони Франки. У преступления, по всей видимости, не было мотива, кроме человеческого безумия.

Монстр среди нас: растворяется в безликой толпе, чтобы внезапно появиться, нанести удар и снова исчезнуть.

Профессор Маннини, преподаватель криминологии Болонского университета, представил довольно точный и исчерпывающий клинический портрет:

— Перед нами человек с АРЛ — антисоциальным расстройством личности. Это крайне жестокий психопат, агрессивность которого нарастает. Он физически силён, возраст — от двадцати до сорока пяти лет. С вероятностью девяносто процентов мужчина. Его насилие слепо, целенаправленно, он неспособен испытывать эмоции. Эгоцентричный психопат, убеждённый в своём превосходстве и использующий других лишь как предметы. Вероятно, в детстве перенёс тяжёлые травмы… Использование лески для зашивания вульвы имеет несколько значений. Думаю, в сексуальном плане он испытывает недостаток стимуляции или прилагает огромные усилия, чтобы преодолеть травму собственного рождения, которое воспринимает как отвержение.

По мнению следствия, найти его будет нелегко. Надежда только на очевидца. Но пока ни одной жертве не удалось вырваться из его безумия, и единственным свидетелем этих чудовищных преступлений, похоже, остаётся он сам.

Наш город переживает тяжёлое время. Любой незамужней светловолосой привлекательной женщине младше сорока следует опасаться за свою безопасность.

В заявлении комиссариата женщинам рекомендуется соблюдать предельную осторожность:

— Пока он находится среди нас, настоятельно советуем никогда не оставаться в одиночестве. И днём, и ночью просите, чтобы вас сопровождали.

Потому что, по словам следователей и профессора Маннини, убийца, весьма вероятно, нанесёт новый удар.

Остаётся надеяться, что в следующий раз на встречу с монстром придёт полиция, а не одинокая беззащитная женщина — добыча этого безумца.

 

 

Отправить