Среда, 20 марта. 06:30

 

Половина седьмого. Всю ночь шёл дождь. По небу мчатся облака, гонимые холодным ветром. Площадь перед домом Пьетро Сини оживает уже с пяти. Здесь разворачивают рыночные прилавки. Под свист и крики торговцев складывают ящики с овощами и фруктами. Всё привезено из деревень вокруг Л’Акуилы.

Крестьяне привыкли вставать рано. Они этим живут и не могут заботиться о том, не мешают ли городским господам.

Пьетро поднимается с постели. Подходит к окну и смотрит на это движение рук, клубы дыхания, зажжённые сигареты, кофе в пластиковых стаканчиках. Обычно первым за покупками спускается он.

Звонит телефон.

— Алло?

— Пьетро, это Де Бьязе… — говорит главный редактор. — Срочно отправляю тебя в Фонтанефредде… Похоже, опять началось…

Пьетро проводит расчёской по волосам, почти доходящим до плеч. Он носит их так с тех пор, как покинул институт. Его худое, угловатое лицо отражается в заледеневшем оконном стекле.

— Ехать одному или взять Мутти?

— Мутти тоже поедет. Мне нужны фотографии. Он заедет за тобой на редакционной машине через… скажем, через пять минут. Жду материал в редакции.

Пьетро в ванной. Медленно и размеренно водит зубной щёткой сверху вниз. Минуту держит пасту во рту. Сплёвывает и полощет рот ополаскивателем. Потом быстро умывается. Вытирает с раковины капельки воды. Удовлетворённый, покидает ванную такой же чистой и безупречно прибранной, какой её застал.

Надевает тёплую куртку с меховым воротником, перчатки. Оглядывает квартиру. Кажется, всё на своих местах. Берёт ключи и выходит.

Ледяной ветер хлещет по лицу. Л’Акуила — один из самых холодных городов Италии. На востоке, под небом, в котором ещё чувствуется ночь, ясно виден могучий Гран-Сассо: белый от снега, увенчанный тяжёлыми серыми облаками.

Мимо подъезда дома Пьетро, номер 45 на корсо Федерико II, торопливо проходят двое. Пьетро поднимает воротник. Дрожь пробегает по костям. Мутти на раздолбанном редакционном Clio пока не видно. Пьетро смотрит, как пекарь поднимает ставни. Лязг металла наполняет улицу исторического центра.

— Хорошего дня, доктор! — кричит ему пекарь.

Непрошеная фамильярность. Пьетро больше сюда не зайдёт. С клиентами не фамильярничают. Клиент покупает, платит, с ним прощаются — и всё. Клиента не спрашивают: «Как обычно?» — иначе Пьетро непременно сменит магазин, а то и привычки. Никакого «как обычно» не существует. Никогда. Он терпеть не мог, когда кто-то или что-то вставало поперёк его жизни. Даже пекарь, вообразивший, будто знает, сколько и какого хлеба он купит.

Пыхтя, словно трубка, он идёт к перекрёстку с виа XX Сеттембре, куда легче подъехать на машине.

Пробитый, дымящий глушитель Clio грохочет по проспекту. Тормоза жалобно визжат. Мутти останавливается и открывает дверь.

— Ну что, Пьетро, как спалось?

— Пожалуйста… Полчаса со мной не разговаривай, — отвечает он.

Тот умолкает. Мутти почти всегда слушается. Уже тридцать лет он работает газетным фотографом и звёзд с неба не хватает. Снимает хорошо. Но большего от него не жди.

Машина пересекает исторический центр города, который всё ещё свернулся калачиком под одеялом, и выезжает на провинциальную дорогу к Фонтанефредде.

Дорога — сплошное зеркало луж. Машин мало. Вдали начинают синеть горы; чёрные леса лежат на склонах и хребтах, словно покрывало. До Фонтанефредде около десяти километров, не больше десяти минут езды.

— Кофе пил?

— Да где там, — отвечает Мутти.

— Может, остановимся на заправке? Время есть.

— Как скажешь… — отвечает фотограф и включает поворотник.

Они выходят из машины. Кольцо гор скрывает солнце, которое окрашивает охрой брюхо облаков. Воздух здесь разреженнее. Тишину нарушают лишь редкие грузовики, поднимающие веера воды.

В баре полно народу. Дальнобойщики, рабочие, дым и винный перегар. Пьетро никогда не любил запах алкоголя. Он всегда считал спиртное уделом слабых, уделом проигравших.

— Два кофе… Один с холодным молоком, — говорит он кассиру и расплачивается.

Кассир выкрикивает заказ бармену, и тот мечется перед кофемашиной Faema, как механик Ferrari на пит-стопе. Пьетро и Мутти протискиваются сквозь толпу у стойки. Поработав локтями, отвоёвывают себе сантиметров двадцать.

— Два кофе, один с холодным молоком… — говорит бармен и небрежно швыряет перед ними две чашки.

Пьетро смотрит на него тяжёлым взглядом. Словно готов наброситься. Потом угрожающий блеск в глазах гаснет.

Но фотограф, хоть умом и не блещет, этот блеск в глазах журналиста замечает.

— Что-то не так?

— Нет… Всё в порядке, Мутти. Всё в порядке, — отвечает Пьетро и отпивает кофе.

Он поднимает глаза к зеркалу за стойкой и видит в отражении женщину, которая там, среди полок, раскладывает сладости. Под униформой Agip угадывается отличная фигура. Все изгибы на месте, грудь соразмерна плечам.

— Ничего девчонка, а? — Мутти тоже её заметил.

Девушка поворачивается к залу. Нос с горбинкой, на правой щеке две огромные родинки. Она улыбается вошедшему посетителю. Ещё и одного зуба не хватает. Но она спокойна, отдохнувшая и, кажется, ни о чём не думает, кроме того, как расставить леденцы от кашля.

— Господи… — говорит фотограф, увидев её лицо. — Какая жалость… Такое славное тельце пропадает зря, я прав?

Но Пьетро не отвечает. Ставит чашку на стойку и направляется к выходу. Мутти бежит следом, как щенок, на ходу торопливо обматывая шею шарфом.

Вот же зануда, — думает он, — никогда не расслабляется…

 

— Это Пьетро Сини, с сегодняшнего дня он будет учиться в вашем классе. Поприветствуйте его, — сказал директор, глядя на ребят, которые сидели за партами, скрестив руки.

Все улыбались. Но улыбки были зловещими. Доверять им не стоило.

— Пойдём со мной, Пьетро… Сядешь здесь, рядом с Диего…

Она отвела меня за последнюю парту у дальней стены, вплотную к карте Европы. Диего не подвинул своё толстое, прыщавое тело ни на сантиметр. Я забился в угол.

— Лучше пересядь, коротышка! — прошипел он мне в лицо.

— Всем хорошей работы… — сказал директор и вышел.

— Попрощайтесь с господином директором, — велела синьора Джицци с учительского места.

— До свидания, господин директор! — хором произнёс класс.

Календарь под распятием показывал 22 октября. Школа находилась в другой провинции, в часе езды от нашего дома. Я оглядел сидевших одноклассников. Стоило моему взгляду остановиться на ком-то из них, как тот мгновенно поворачивался к учительнице. Они наблюдали за мной. Изучали. Я чувствовал себя вирусом на предметном стекле микроскопа.

— Хорошо… Тогда я тоже приветствую Пьетро… — Учительница мне улыбнулась. — А сегодня, как вы знаете, я должна вас опросить…

В стенах класса воцарилась тундровая тишина.

— …и начать я хотела бы с Рисполи…

Мой сосед встал. На задних партах сидят либо двоечники, либо высокие. Диего подходил под оба определения.

— Ну что, Диего… Не ударим в грязь лицом перед новичком.

Диего посмотрел на меня. Будь его воля, испепелил бы на месте.

— Начнём с… провинций Абруццо.

Диего уставился на парту. Он потел. Огромное лицо, красное, как буй, торчало из ворота свитера.

— Итак… — начал он и тут же замолчал.

Класс смотрел на него и улыбался. Все заранее смаковали сокрушительное падение прыщавого Диего Рисполи. Вопрос был лёгкий. По улыбкам было ясно: ответ знают все. Трое и вправду подняли руки.

— Нет. Я хочу услышать от Диего… Ну? Давай, Диего, вопрос простой!

— Итак, — храбро продолжил Диего, — провинции Абруццо — это Л’Акуила…

Одна есть. Я с облегчением вздохнул.

— Пескара… Асколи-Пичено…

— Осторожнее, Рисполи, — перебила его Джицци. — Асколи-Пичено находится в… находится в…

Восемнадцать рук взлетели, готовые дать ответ. Учительница посмотрела на светловолосого мальчика за первой партой.

— Гуардуцци, скажи ты!

— В Марке! — выкрикнул тот.

— Молодец, Гуардуцци! Гуардуцци — плюс. Диего — минус. Ну же, Диего, я жду.

— Л’Акуила… Пескара…

— Это мы уже поняли…

Семеро рассмеялись.

Учительница вышла из-за стола и подошла к парте. Высокая и худая, она слегка покачивалась на каблуках. Угрожающе смотрела на Диего, с которого пот лил, как пар из скороварки.

— Диего, ты хочешь остаться на второй год уже в начале учебного года или всё-таки назовёшь мне провинции Абруццо?

— Изерния! — выпалил он наугад.

Класс расхохотался. Синьора Джицци одним жестом заставила всех замолчать. Посмотрела на меня.

— Пьетро, ты знаешь, где находится Изерния?

Под ногами распахнулся люк. Я-то знал. Но что потом делать с Рисполи? И всё же в первый день нельзя было ударить в грязь лицом.

— В Молизе, синьора. Другая провинция — Кампобассо.

Я перестарался. Глаза Диего метнули две молнии.

— Молодец, Сини. Сини — плюс. Нет, даже два. А Диего — ещё один минус. Диего!

Она встала прямо перед ним и строго посмотрела.

— Ты понимаешь, что это знают все, а ты один, осёл, не знаешь провинций Абруццо? Итак, ребята, все вместе!

Класс продекламировал:

— Л’Акуила, Пескара, Терамо и Кьети.

Диего чесал голову. Все улыбались.

— Ну что, Диего? А пока получаешь ещё один минус. Теперь дам тебе ещё одну возможность…

Взгляд Джицци похолодел. Она стала похожа на гремучую змею. Схватила Рисполи за ухо и отвела к учительскому столу. Унижение толстяка продолжалось.

— Вот здесь, перед всеми!

Она уселась верхом на край стола. Ноги у неё были красивые.

— Назови мне провинции Сицилии!

По классу прокатилось «о-о-о». Ну конечно. На этот вопрос ответа не будет, и все, начиная с Джицци, это знали. Диего горько разрыдался.

— Не реви, идиот! Называй! — вскочила Джицци.

Диего сумел подавить всхлипы.

— Палермо, — начал он, — Катания… Катандзаро, Беневенто и…

— Стоп! Минус! Минус! Минус! И ещё один минус Рисполи! — закричала Джицци, словно освободившись: счастливая, улыбающаяся. Разгром её жертвы был полным. — Катандзаро?! Беневенто! Ты что, пьяный? Минус. Получаешь двойку, принесёшь её домой и вернёшь с подписью отца! На место!

— Нет, пожалуйста… Только не отцу… — пробормотал толстяк сквозь слёзы.

— Именно так! Посмотрим, изменится ли что-нибудь! На место!

Брюнетка за партой передо мной обернулась.

— Ну да, отец его до смерти излупит! — сообщила она.

Диего вернулся, втянув голову в плечи. Все молча на него смотрели. Он сел и вытер слёзы рукавом свитера.

— На улице я тебе морду разобью… — сказал он, не глядя на меня.

Прозвенел последний звонок. Стулья и парты с грохотом заскребли по исчерченному полу. Все устремились к двери. Я остался сидеть и смотрел, как Рисполи встаёт и берёт портфель. Потом он сказал:

— Жду тебя на улице!

И вышел.

— Сини, подойди на минутку, — позвала Джицци.

Я подошёл к столу.

— Завтра хочу тебя послушать, чтобы понять, как ты подготовлен и до какого места дошёл по программе. Это не опрос, учти. Просто хочу понять… Хорошо?

— Хорошо, синьора. До завтра.

Я вышел последним. Мимо пробегали ребята, спешившие навстречу свободному дню. На лестнице я встретил Массимо. Под глазом у него был синяк, рядом шёл учитель. Они прошли мимо, и брат даже не посмотрел на меня.

Мама ждала у ворот. Увидела Массимо и ничего не сказала. Посадила его в машину. Потом села за руль.

Я забыл о Рисполи. Он ждал меня внизу лестницы с двумя приятелями. Увидев меня, подал им знак. Приготовился. Ноги у меня одеревенели. Сердце колотилось в ушах. Надо было спускаться. Идти к Диего. С каждой ступенькой Рисполи становился всё больше. Ничего не поделаешь. И обсуждать тут нечего. Хотя обсуждать я и не собирался. Хотел только вернуться домой, повторить уроки и прикончить несколько лягушек. Диего стоял на пути.

Когда до толстяка осталось две ступеньки, я ударил ногой. Я был выше и попал ему по уху.

— А-а! — заорал он.

По животу пробежал электрический разряд, и мне захотелось улыбнуться. Я ударил его ещё раз, в грудь, и он опрокинулся назад. Можно было уйти, считать дело законченным, но я знал, чувствовал: внутри что-то отпустило тормоза. Как автобус на спуске, я уже не мог остановиться. Я налетел на Рисполи и бил его так, как никогда прежде никого не бил. Чем громче он визжал, как свинья, тем веселее мне было его месить. Вокруг кричали, подзадоривали, но я видел только его красную рожу. И решил, что будет здорово посмотреть, как из носа пойдёт кровь. Хватило одного точного удара.

Он захрипел и свернулся на земле ежом. Плакал, истекая кровью. Я поднялся. Он лежал передо мной в слезах. Я изо всех сил пнул его. Тогда кто-то схватил меня сзади. Мужчина — школьный сторож.

— Ну хватит уже! Прекрати!

— Пьетро! Пьетро, немедленно иди сюда!

Это мама бежала ко мне.

Пока вокруг кричали родители и дети, я не мог отвести глаз от распухшего лица Рисполи. Это я так его отделал.

Меня швырнули в машину. Массимо смотрел на меня. Лицо у него было совсем другим — и не из-за синяка. Просто другое лицо.

Я открыл окно и крикнул Рисполи, которого друзья поставили на ноги:

— В следующий раз прячься в Тибете!

Массимо хлопнул меня по ноге.

— Кто бьёт первым, бьёт дважды. Молодец, Пьетро!

Я был на вершине Монблана.

Мама делала всё, чтобы скрыть от нас происходящее. И ей удавалось. До Рождества. Потому что 22 декабря начался суд. Из разговоров одноклассников и обрывков новостей по телевизору я уже понял: у папы серьёзные неприятности. Мы хотели его навестить, но мама не разрешала. По утрам она вставала всё позже, а на кухне скапливались пустые бутылки J&B. В школу нас возил Азио на своей развалюхе, пахнувшей скошенной травой и землёй. Прежних друзей я больше не видел. Никто не звонил. Никто не подавал признаков жизни. Франческа растворилась в тумане, я едва помнил её волосы. Массимо больше не ходил в бар.

Рождество прошло незамеченным. Никаких подарков. Без папы не было и Рождества.

15 мая вынесли приговор. Моего отца признали виновным вместе с двумя его друзьями. В нашем доме у моря, в Лигурии, они устраивали вечеринки с мальчиками примерно моего возраста.

Мы потеряли всё. Дома, фабрику, машины. Мы с Массимо и мамой переехали в Милан. В маленькую тёмную квартиру на первом этаже, на виале Премуда. Там нас никто не знал. Мы могли начать новую жизнь.

 

 

Отправить