Среда, 20 марта 2002 года. 05:13

 

Это уже четвёртая. Её нашли брошенной среди ежевичных кустов, словно мусорный пакет. На голове — полиэтиленовый мешок, стянутый скотчем вокруг шеи. Глаза распахнуты в последней отчаянной попытке урвать глоток воздуха. Руки связаны проволокой. Ниже пояса она голая. Между ног — сгусток запёкшейся крови. И на этот раз он её зашил.

 

В детстве я боялся очень многого.

Чудовищ с когтями, которые прятались во тьме или под кроватью, готовые на меня наброситься. Чёрного человека и старухи с горящими глазами, входивших в комнату под скрип дверей и шкафов.

Ночного леса, где ветви становились руками, готовыми меня схватить. Дыхания быстрых зверей с сабельными клыками, выскакивавших из кустов в полнолуние.

Безглазых детей, спрятавшихся в зеркалах, мертвецов за замшелыми стволами, теней, гнавшихся за тобой по коридору и способных высосать тебя без остатка.

Уродливых существ, которые с наступлением темноты заселяли мир, вторгались на землю и в мои кошмары. Безмолвных, бесформенных, тёмных…

Со временем я понял, что тьма стала не такой тёмной. С тьмой можно разговаривать. И мне в ней было хорошо.

Я всегда доверял только брату. Он старше меня на три года. Он уже окончил среднюю школу, а я только начал в ней учиться.

Мы жили в большом доме за городом, окружённом лесами. Каждое утро папа отвозил нас в школу на машине. Мама забирала. Мы обедали, делали уроки. Потом я шёл к Джузеппе, моему другу из соседнего дома. А мой брат Массимо отправлялся в бар, где собирались его приятели со своими мопедами.

Я был богатым ребёнком. Моя комната была завалена игрушками. Только у меня был компьютер Atari, и я играл в Space Invaders. Ты был космической пушкой, а сверху спускались орды марсиан и вражеских кораблей, которые хотели тебя прикончить. Надо было палить как сумасшедший и уворачиваться от бомб, которые сбрасывали захватчики.

В саду у нас был ещё и теннисный корт, и Альфредо приходил давать уроки мне и брату.

Брат играл на пианино, я — в футбол. Мне нравилась Франческа, сестра Джузеппе, но я не мог выдавить при ней ни слова. Она была на четыре года старше и считала меня чем-то похуже сломанной безделушки. Брюнетка, чёрные глаза, прямые волосы и кроссовки Adidas. Когда вырастет, хотела стать ветеринаром.

Когда папа устраивал дома ужины, нам с братом не разрешали засиживаться допоздна. Мы должны были идти в свою комнату наверху и спать. Чтобы подслушивать за взрослыми, мы ждали, пока заснёт Розолина.

Розолина вела у нас хозяйство. Она приехала из Абруццо, говорила плохо, и я её не понимал. От неё воняло, и я её ненавидел. Стоило ей захрапеть, мы вставали с кроватей и босиком выходили из комнаты. Молча усаживались на верхней ступеньке лестницы, ведущей вниз, в гостиную, и слушали разговоры взрослых.

Они говорили о деньгах и инвестициях. Я мало что понимал. Зато мог украдкой разглядывать маминых подруг, которые проходили по гостиной с бокалами в руках и смеялись, сверкая белыми зубами.

Они были красивыми и элегантными. Все друзья моих родителей были красивыми и элегантными. И никто не догадывался, что в темноте, наверху лестницы, мы с братом не пропускаем ни единой реплики, ни единого ругательства, ни единой оголённой ноги. Насмотревшись вдоволь, я уходил спать и думал о маминых подругах.

По утрам мама никогда рано не просыпалась. Она принимала кучу лекарств. Днём садилась в машину и ехала по магазинам или навещать подруг в городе. Вечером у неё в руке всегда был бокал. Она часто кричала на папу, иногда била тарелки и чашки, швыряя их в стены и на кухонный пол. Я не понимал почему. У неё было всё, она могла делать что захочет.

У папы была фабрика. Там делали сантехнику для ванных комнат. Он умел вести дело, у него работала куча людей, и они звали его «докто’». Иногда я приходил к нему. Рабочие обращались к нам с братом на «вы», потому что папа был важным человеком. Мы с Массимо хотели вырасти и стать такими, как он.

Папа был старше мамы как минимум лет на десять.

Он воевал. Но никогда нам об этом не рассказывал. Потому что он проиграл войну. Думаю, ему было стыдно. В его домашнем кабинете стояла фотография. На ней папе было девятнадцать, он носил тёмную форму с беретом, на шее висел автомат больше него самого, и он стоял в строю, выпятив грудь, среди таких же молодых ребят. Я знал, что все на той фотографии погибли.

Я был счастливым ребёнком. Делал то, что делают все счастливые дети.

До 12 октября 1976 года.

В небе появились первые тучи, предвещавшие зиму. Холодный ветер шевелил ветви деревьев перед домом. Солнце только взошло, но его не было видно. Все знали, что оно там, однако оно не грело. Оно было похоже на желток яйца пашот.

— Давай одевайся, Пьетро, пора! — крикнул папа снизу.

Одеяла ещё пахли сном, и сил идти в школу у меня не было совсем. Сегодня была контрольная по математике, а после стихов наизусть это самое скучное, что только существовало на свете.

— Пьетро, мы опаздываем. Живо!

Я вылез из постели и сунул ноги в тапочки. Они были холодными, как две замороженные камбалы. Вода из крана нагревалась не сразу. Массимо уже оделся и чистил зубы.

— Давай, жирнозадый, шевелись. Если из-за тебя опоздаю в школу, вырву тебе все зубы по одному, — пробулькал он сквозь зубную пасту.

Когда брат угрожал, оставалось только одно: поторопиться.

Домофон внезапно и яростно захрипел. Я плеснул на лицо тёплой водой. Утренняя зубная паста Pasta del Capitano — редкостная гадость. Хочется сладкого горячего шоколада, а получаешь в рот ледяной мятный порыв.

Выйдя из ванной, я увидел, что брат застыл на лестнице. Одной ногой он стоял на верхней ступеньке, всем остальным телом вжался в перила. Словно музейная статуя. Он смотрел вниз, в гостиную. Дрожал. Медленно повернулся ко мне. Глаза у него были огромные и испуганные, как у загнанного зверя.

— Там полиция… чего им надо?

Голос был мягким, влажным от слёз, как желе.

Я подошёл к лестнице и посмотрел вниз. Правда. Там стояли двое полицейских. Третий мужчина, в плаще, что-то зачитывал папе, который стоял перед ним. Мы бесшумно спустились на несколько ступеней. Теперь я видел папино лицо. Белое, обращённое к человеку в плаще.

Мама тоже выбралась из постели и с опухшими глазами смотрела на форму полицейских, словно те были продолжением её пьяного кошмара.

Розолина стояла в дверях кухни с чашкой кофе для папы.

— На основании заявления… — говорил мужчина в плаще, — и сведений, полученных следствием… — разобрал я. — Доктор Сини, я вынужден вас арестовать.

Чашка выпала из рук Розолины, и та разрыдалась. Кофе брызнул на стены и остался там, как запёкшаяся кровь.

Мама оглядывалась и не могла говорить. Один из полицейских подошёл к папе. Раскрыл наручники. Папа посмотрел на него.

— Нет… прошу вас, только не это. Я пойду без них.

Полицейский посмотрел на мужчину в плаще, и тот утвердительно кивнул. Тогда они с напарником взяли папу под руки и увели.

— Мне очень жаль, синьора… — только и сказал мужчина в плаще.

Потом развернулся и вышел.

Едва дверь за ними закрылась, раздался страшный крик. Мама рухнула на диван и закрыла лицо подушкой.

— Какой позор… боже мой, какой позор… За кого я вышла? За кого я вышла?

Массимо съёжился на ступеньке. Я сел рядом. Он поднял лицо; глаза были красными.

— Если хоть словом обмолвишься о том, что видел, лучше сразу прячься в Тибете!

«Прячься в Тибете» означало, что дело очень, очень серьёзное и Массимо, непонятно почему, готов выместить на мне всю свою ярость.

Впервые он сказал это в баре у своих приятелей. Массимо катался на мопеде. Я увидел.

— Мас! — позвал я. — Тебе нельзя ездить на мопеде. Папа запрещает! Я ему скажу.

— Скажи. Только потом прячься в Тибете.

Разумеется, папе я ничего не сказал.

Во второй раз он сказал это Марецце.

Марецца увидел, как Массимо курит в школьном туалете, и, хотя Массимо предупредил его: «Скажешь — лучше прячься в Тибете», всё разболтал учительнице итальянского. Массимо вернулся домой с замечанием и отстранением от занятий. А через два дня подкараулил Мареццу у школы. Избил до крови. Раздел и выбросил одежду в реку Парму, оставив его голым посреди улицы, с разбитым носом.

Марецце стоило спрятаться в Тибете.

 

В то утро, 12 октября, я пропустил контрольную по математике.

Мама заперлась у себя. Не выходила три дня. Мы с Массимо чувствовали себя в доме очень одинокими. Мне разрешали только в сад: за воротами расположились журналисты. Телевизор тоже нельзя было смотреть. К счастью, вокруг накрытого брезентом бассейна жили лягушки. Я обливал их спиртом, а потом поджигал зажигалкой. По лужайке скакало пламя, пока не останавливалось и не гасло. Это означало, что лягушка сгорела целиком. Ночью ещё лучше.

За три дня я казнил двадцать три штуки.

— Я хочу в школу, Розолина. Почему мне нельзя в школу?

— Щас не приставай к мамке… В школу нельзя тебе. Когда мамка скажет, что можно, тогда и пойдёшь, — отвечала Розолина и возвращалась на кухню с грязными тарелками.

Снаружи, перед воротами, нас осаждали шестеро журналистов.

Азио, наш садовник, отпиливал ветви. Я подошёл посмотреть.

— Потом отрастут. Ещё лучше прежних, ещё крепче… Это называется обрезкой.

— Азио, что случилось с папой?

Он посмотрел на свинцовое небо, потом на журналистов, которые курили, расположившись лагерем за прутьями наших ворот, и наконец опустил взгляд на меня. Его голубые глаза были мягкими и влажными. Он наклонился, чтобы оказаться ближе, понизил голос и шепнул мне на ухо:

— Ничего, Пьетро. Всё это неправда. Твой отец ничего не сделал…

И снова принялся отсекать деревьям руки.

Альфредо больше не приходил учить нас теннису, и мы с Массимо перебрасывали мяч друг другу сами.

— Ну как вы тут?

На ограде сидел молодой мужчина. На нём была лётная куртка, во рту — сигарета. Мы не слышали, как он подошёл.

— Хорошо играете… Молодцы!

— Вы… вы кто?

— Я Джорджо, мамин друг… Можно?

Он собрался перелезть.

— На корт можно только в теннисных туфлях! — крикнул ему Массимо.

Джорджо посмотрел на свои ноги. Сапоги были заляпаны грязью. Он нам улыбнулся.

— Когда вы пойдёте навещать папу?

— Не знаю… Всё равно он скоро вернётся домой, — сказал я.

— Да уж, вот не повезло…

Он уселся на ограду верхом.

— Всё было хорошо, а потом… вдруг… м-да. Вот увидите, скоро он вернётся. Скучаете по нему, да?

Массимо опустил голову и стал бить ракеткой по своим теннисным туфлям.

— Мы даже не знаем, почему его забрали… — едва слышно сказал брат.

— Да нет, Массимо… Ты ведь Массимо?

Брат кивнул.

— А ты Пьетро, да? Всё прекрасно известно… Но я думаю, он невиновен. А вы как считаете?

Я подошёл к сетке и отбил мяч на половину брата.

— Конечно. Папа невиновен… Я тоже так думаю.

— Невероятно… — сказал Джорджо и бросил сигарету на землю. — Нигде покоя нет. Теперь фабрикой занимается мама?

Массимо подозрительно на него посмотрел.

— Если ты её друг, сам должен знать, разве нет?

— А вот и нет. Ваша мама мне ничего не говорит.

Он закурил новую сигарету.

— Вы ещё слишком маленькие, чтобы этим заниматься. Знаете что? Я сегодня увижу вашего отца. Хотите, что-нибудь ему передам?

— Да, да! Пожалуйста!

Мы бросились к нему.

— Скажите, что мы очень скучаем и хотим, чтобы он вернулся домой…

— И что я сделал все уроки, а Массимо спрятал от меня «Монополию»!

— Неправда!

— Правда. Это ты!

— Никогда не лги, Массимо, — сказал Джорджо. — Ты должен всегда говорить правду. Знаешь ведь?

— Я всегда говорю! — обиженно ответил Массимо.

— Да ну? Тогда сыграем? В игру правды?

— Давай, — принял вызов брат.

Становилось весело.

— У вас есть дом у моря?

— Конечно. В Лигурии. Очень красивый.

— Молодец, Массимо. Это правда. Одна правда. Второй вопрос. Вы ездите туда каждое лето?

— Конечно, каждое лето, на три месяца. У меня там куча друзей…

— Две правды. Поздравляю. Посмотрим… Третий вопрос… Зимой туда никто из вас не ездит?

Мы переглянулись. Насколько мы знали — никто.

— Нет. Никто, — почти хором сказали мы.

— Ага! — воскликнул Джорджо. — Первая ложь… Кое-кто ездит. Например, ваш отец ездил.

— Может быть… Наверное… Но только чтобы что-нибудь починить…

— Не только, Массимо, не только… Ладно, молодцы! Вы оба говорите правду. А в школу ходите?

— Уже три дня нет. Мама не пускает. Директрисе сказала, что мы заболели.

— А по-твоему, так и есть?

Массимо задумался. Посмотрел на меня. Потом на Джорджо.

— Если правду? Думаю, ей стыдно… Из-за того, что сделал папа.

— Но если он ничего не сделал, чего ей стыдиться?

И правда. Джорджо был прав.

— Точно, — признал Массимо.

— Может… Она… Она боится, — предположил я.

Джорджо посмотрел на нас. Лицо у него изменилось. Теперь он разглядывал нас серьёзно, словно заглядывал в наши мысли.

— Ваш отец когда-нибудь… Скажем так… Подходил к вам с…

— Что вы здесь делаете? — крикнула мама с веранды.

Джорджо резко обернулся.

— Ничего, синьора. Просто беседую с вашими детьми!

— Уходите! Уходите, или я вызову полицию!

Джорджо не был маминым другом.

— Ухожу… Уже ухожу.

Он слез с ограды и мгновенно, непонятно откуда, выхватил фотоаппарат. Снял меня и Массимо.

— Что вы делаете? — кричала мама, решительно шагая к теннисному корту. — Азио… Розолина, скорее! — позвала она в сторону дома.

Но Джорджо оказался проворнее и успел сфотографировать ещё и её. Потом скрылся среди самшитов. Мы услышали, как он перелез через ограду, пока Азио бежал к нам с садовым ножом в руке. Мама подбежала к нам.

— Чего он хотел? Что говорил?

— Сказал, что он твой друг! — ответил я.

Я не видел её три дня. Волосы грязные и спутанные, халат весь измят, под глазами глубокие чёрные круги. Она словно постарела на несколько лет.

— Он что-нибудь говорил о папе?

Мы опустили глаза и покачали головами. Азио чесал затылок. Мама плакала. Обняла нас. От неё пахло спиртным.

 

Моя комната была четыре метра семь сантиметров на шесть метров сорок девять сантиметров. У меня было сто двадцать одна книга, сорок семь настольных игр, двадцать одна тетрадь, сто шестьдесят фломастеров Grinta, три коробки карандашей Giotto и триста шестьдесят девять солдатиков Airfix.

Я всё пересчитал. Больше мне нечем было заняться. Играть в Space Invaders не хотелось. Видеться с Джузеппе и Франческой я не мог. Запертый в доме, я чувствовал себя так, будто меня посадили в тюрьму вместе с папой.

 

 

Отправить