16 апреля 2002 года, вторник

 

Полиции не понадобилось много времени, чтобы понять: бухгалтер Кавалли убил проститутку Инну Кробович, черногорку, которая за полгода пребывания в Италии не успела сделать ничего примечательного, кроме как бросать вызов судьбе. Кавалли совершил убийство, пытаясь свалить вину на монстра. Теперь он лежит в морге и уже не ответит на десятки вопросов, которые психиатр хотел бы ему задать.

История болезни этого человека была неизвестна. Он никогда не обращался к врачу, не принимал препаратов от тревоги или паники, вообще никаких психотропных веществ. Он был скрытым больным; такие встречаются. Они как сурки. Долго находятся в спячке. Потом однажды просыпаются.

Никто их не подозревает, они всегда вели внешне нормальную жизнь. Хорошие соседи, хорошие отцы, хорошие мужья. Потом наступает оттепель, и они пробуждаются. Обнаруживают у себя другое тело. Другое лицо. Бродят, не зная, что делать с новой личностью.

Одни ищут жертв, другие пытаются покончить с собой. Этот прицепился к первому доступному поезду. К поезду убийцы, который зашивает женщин. Те преступления словно разбудили его.

Кто знает, сколько он планировал собственное. Монстр дал ему смелость, силу довести дело до конца. Но у Кавалли не было ни средств, ни способностей монстра.

Монстр годами взращивал свою склонность. Он умён, не дилетант. Много воды утекло у него перед глазами. Он не промахивается. Аналитичен, хитёр, чрезвычайно умён.

Не будь он убийцей, мог бы занять высокий пост в политике или промышленности. Но знает, что всё это бесполезно. Оставляет такие вещи людям, желающим мимолётной власти.

Его власть — настоящая, абсолютная. Власть божества подземного мира: он может отнять жизнь, когда захочет и как захочет. Он чувствует себя судьбой. Против него бессильно всё. Против него может действовать лишь он сам. Если захочет. Если сочтёт нужным.

Он эгосинтоник, как сказал бы профессор Маннини. Убивает и знает, что прав. Бухгалтер Кавалли — эгодистоник. Раскаивается в поступках, хотел бы их не совершать, но совершает. А потом вешается.

Массимо и Пьетро идут рядом по парку у замка. На самом деле это арагонская военная крепость, построенная испанцами в 1534 году. Сегодня солнечно, они дышат, пробуя на вкус весну, которая рано или поздно всё равно придёт.

Несколько матерей вывели детей подышать воздухом. Один мальчик принёс мяч, но на газонах играть запрещено. Поэтому ждёт своей очереди. Качели заняты двумя девочками, которые раскачиваются и пронзительно визжат.

— Но кто проник к нему в дом? Стекло заднего окна было полностью выбито.

— Может, вор… — предполагает Пьетро.

— Ничего не пропало. Да и ценного там не было. Дом вообще похож на свалку, — говорит Массимо.

— Может, наркоман. Им достаточно телевизора, магнитофона… Потом увидел труп и убежал.

— Возможно… возможно. Сейчас снимают отпечатки. Посмотрим, что найдут.

Отпечатки. Пьетро касался ручки входной двери. Что, если их обнаружат? Вместе с неизвестно сколькими другими. Нет, выйти на него невозможно. В этом он уверен.

— Как жизнь в резиденции?

— Дерьмово. Ты заметил, что и там серое ковровое покрытие?

— И что?

— Такое же нашли под ногтями жертв. Может, всё происходило прямо в моей квартире.

Пьетро смотрит на Массимо.

— Шучу… Вчера приходили девочки. Младшая расплакалась. Говорит, папа должен жить у себя дома.

— Она права.

— Поговоришь с Глорией?

— Даже не подумаю. Но это всё равно вопрос времени. Потом она вернётся к тебе. Я уверен.

— Откуда ты знаешь?

— Знаю.

Они дошли до конца пешеходной зоны. Перед ними проносятся машины. Здесь заканчиваются покой и тишина города.

— Поужинаем сегодня вместе?

— Не могу, Пьетро. Есть дела. Буратта, судмедэксперт… хочет со мной поговорить.

— Понимаю. Тогда созвонимся. Позвони мне.

— Конечно. И ты береги себя.

— Массимо, я когда-нибудь говорил, что с возрастом ты всё больше похож на папу?

— Нет… никогда не говорил.

— Тебе неприятно?

— С чего бы? Я его сын…

Пьетро отходит к своей машине.

— Пьетро?

Он оборачивается. Массимо смотрит на него со своей улыбкой, немного печальной, но это его детская улыбка — её видно даже под морщинами, пляшущими на лице.

— Я тебя люблю.

— Я тебя тоже, Массимо. Тоже.

Пьетро продолжает путь. Витрины магазинов начинают расплываться, словно внезапный туман окутал всё вокруг. Но это не туман. Это его глаза.

 

Барбара собрала свои жалкие пожитки и убралась. Я вызвал двух филиппинок, и они вычистили квартиру до последнего угла. Несколько дней держал окна открытыми. Вернул вещи на места и наконец снова завладел собственным домом.

Я вернул Энцо пять миллионов, проигранные в тот вечер миланцу. Вдобавок отдал ему свою долю. Он принял деньги, глядя на туфли. Барбару больше пальцем не тронет.

Он был уничтожен. Я сделал себе слугу — как когда-то в интернате. Теперь мог делать с ним что хотел.

Однажды вечером мы с Брускеттой поужинали в хорошем ресторане в Сан-Лоренцо. Потом я предложил выпить у меня. Вечер был спокойным, от ран, которые мы нанесли друг другу, не осталось и следа.

Брускетта поднялся и ушёл. Мы с Энцо остались вдвоём. Я посмотрел на него, и он понял.

Я провёл обряд посвящения, который он принял без протеста. Не участвуя. Но делал всё, что я требовал. Рядом со мной он словно лишался собственной воли.

Наконец стал тем, кем я хотел видеть его с той ночи в ЭУР среди травести. Энцо превратился в мою вещь, которой я мог распоряжаться как угодно. Круг замкнулся. Этого было достаточно.

Власть над жизнями этих людей приносила радость. Хотелось поработать и над Брускеттой, но с ним было труднее. Он принадлежал к той же породе, что и я. С ним мы просто разделили территорию.

Потом наступил май, и случилось то самое…

Брускетта жаловался. Одна девушка, Федерика, перестала ему платить. Связалась с другим и использовала квартиру Брускетты, чтобы работать на себя. Мы втроём поехали свести с ней счёты.

Нашли её в студии — полуподвальном помещении на виа Казилина, стены которого растрескались от сырости, а в воздухе пахло горелым пластиком. Она пила купленный Брускеттой виски вместе с новым сутенёром, коренастым коротышкой с копной кудрей.

Увидев нас, он побелел. Но мы были набиты наркотой, остановиться было невозможно. Тормозов уже не осталось, и события приняли несколько иной оборот.

Мы должны были преподать им урок. Поэтому повезли обоих по Тибуртине, дороге из Рима в сторону Кастелли.

Была ночь, и я до сих пор помню вонь пота из лайкрового свитера нового сутенёра Федерики. Он умирал от страха. А она уже не говорила. Не могла. Пара оплеух от Энцо выбила из неё сознание.

В двенадцати километрах от города находятся каменоломни. Одна была заброшена. Мы остановились. Искали пруд, в котором охлаждают цепи, разрезающие травертиновые горы.

На мгновение мы отвлеклись, сутенёр рванул в сторону и побежал по карьеру. Светила луна, склоны распоротой горы были белее простыней. Беглеца было видно отлично — тень на киноэкране.

Энцо и Брускетта бросились следом. Я занялся девушкой, всё ещё оглушённой пощёчинами Энцо.

Я знал, зачем мы приехали. И знал, что должен сделать сам. Потянул девушку к пруду. Действовал не я. Кто-то другой. Сильный, безжалостный, смелый и страшный мужчина, постановивший, что дни этой девушки закончились здесь.

И вернулось ощущение из детства, когда я висел на качелях вниз головой, а земля становилась небом, небо — землёй. Потом закрывал глаза и переставал быть собой, летел, рассекая звёзды, желудок оказывался в ногах, ноги — в голове…

Я уже собирался бросить её в воду, когда Энцо и Брускетта вернулись с сутенёром, распухшим и красным от бега. Они смеялись. Увидели меня, и смех застрял у них в горле.

— Ты чего делаешь?

Я не ответил. Словно очнулся от сна, наполненного опиумом и дымом.

— Ты хотел её туда бросить? — спросил Брускетта.

— А почему нет? — простодушно спросил я.

Энцо и Брускетта снова расхохотались.

— Ничего себе… Пармезану дурь совсем башку сносит!

Они связали Федерику и сутенёра спина к спине. Привели девушку в чувство.

— Эй, Федерика, в этот раз оставим вас здесь. Может, утром кто-нибудь заметит и развяжет. В следующий раз вас будут вылавливать из пруда. Ясно? — сказал Брускетта.

Федерика кивнула.

Мы сели в машину и оставили их связанными на берегу.

Энцо, сидевший впереди, закурил и повернулся ко мне.

— Пьетро, что у тебя в башке творилось?

— Ничего, Энцо… ничего…

Он посмотрел на меня иначе. Почти испуганно. Брускетта тоже тревожно наблюдал через зеркало заднего вида.

— Ладно, завтра вечером устроим у меня отличную вечеринку… и забудем про это!

Машина набрала скорость на пустой дороге к Большой кольцевой.

Навалилась страшная сонливость. Я уснул и наконец увидел во сне смеющееся лицо папы. Он бросал мне мяч, а мать сидела на траве и смотрела на нас.

Толчки машины иногда будили. И в полусне, по дороге обратно в Рим, я понял, что готов.

И мне не было страшно.

 

 

Отправить