19 апреля 2002 года, пятница. 20:15

 

Массимо и Глория входят в ресторан «У Эрнесто». Зал полон, и все лица поворачиваются к вошедшим с одобрительными улыбками.

— Молодец, Массимо… молодец!

— Спасибо, доктор Маркьонни…

Он здоровается с судьёй и пытается пробраться между тесно стоящими столиками. Тут раздаётся шутливый голос Серафини, который уже допивает третью бутылку Montepulciano.

— Ну это невозможно! Включаешь телевизор — там доктор Сини, открываешь газету — там доктор Сини, приходишь в ресторан — и тут доктор Сини!

Провинциальный советник радостно смеётся вместе с гостями.

— Самые искренние поздравления, комиссар! Теперь нет выпуска новостей, где о вас не говорят…

— Спасибо, доктор Серафини…

— Правда… вы были великолепны… Я слышал о благодарности от заместителя министра.

— Да, такие вещи радуют, действительно. Познакомьтесь с моей женой.

— Глория…

Советник поднимается для галантного поцелуя руки.

— Серафини… синьора, очень приятно… Присоединитесь к нам?

— Нет, спасибо, у нас свой столик.

— Ещё раз поздравляю, комиссар… меньше чем за сутки… настоящий рекорд!

Глория и Массимо отходят, отвечая улыбками и лёгкими поклонами на поздравления посетителей. Они в центре внимания и чувствуют себя чуть ближе, чуть созвучнее.

Садятся за уединённый столик. Официант помогает Глории устроиться.

— Комиссар… синьора…

— Франческо, ты уже знаешь… феттучине с кабаниной, мы их целую вечность не ели… соскучились!

— Сейчас, комиссар… Я принёс Morellino… как обычно…

— Отлично…

Они садятся.

— Доктор Сини, учтите, я хочу автограф!

— Франческо, меня не проведёшь… Подложишь копирку и чековую книжку…

Глория и официант смеются.

Массимо волнуется, видя, как жена смеётся. Такого давно не случалось. Это не обычный семейный ужин. Достаточно посмотреть, как они оделись. Будто первое свидание, первая осторожная проба, когда оба знают: между ними что-то есть, но так же хорошо понимают, что сегодня вечером в одной постели не окажутся.

На Глории мужской костюм, белая рубашка расстёгнута спереди и едва приоткрывает бюстгальтер, пытающийся сдержать пышную грудь. Немного туши вокруг глаз, губы чуть краснее обычного. Массимо даже надел галстук — бордовый, к тёмно-синему костюму, — и купленные сегодня Church’s, которые немного жмут.

Им нужно заново научиться узнавать друг друга, и они не притворяются: действительно чувствуют себя на первом свидании. Словно ремонтируют дом и начинают с фундамента. До стен и водопровода ещё далеко, они знают. Но начало уже положено.

— Как девочки?

— Хорошо. Знаешь, по телевизору ты выглядишь вполне прилично.

— Правда?

— Да. Ты… как это говорится… фотогеничный.

— Я просто красавец!

И они смеются вместе.

— Вина?

— Совсем чуть-чуть. Пытаюсь взять себя в руки… Видела, какой живот отрастил?

— Мне нравятся мужчины с небольшим животиком. Кажется, они умеют наслаждаться жизнью.

— Никогда бы не подумал.

— Есть и другие вещи, которых я тебе никогда не говорила…

Массимо отпивает Morellino.

— Например?

— Не спеши… не всё же в один вечер. Пока скажу, что… слушай, я давно об этом думаю. Но сначала хотела поговорить с тобой.

— Ой-ой… таким тоном сообщают что-то серьёзное!

— Нет… то есть да… Это серьёзно… Я говорила с подругой Беттой…

— Господи, с толстой Беттой! Что, узнала, что мини-юбки снова входят в моду?

— Перестань, я серьёзно… В общем, рядом с её домом продают пентхаус. Выгодно.

— И ты хочешь переехать в Рим?

— Да… хотелось бы.

— А я?

— А ты попросишь перевод.

Массимо смотрит на неё. Глаза Глории блестят. Предложение серьёзное, и его следует рассматривать как лучшую новость за последние два года. Рим… почему нет?

Но комиссара что-то гложет изнутри. Он знает, что рискует всё испортить, однако должен сказать.

— Ты знаешь, здесь у меня незаконченный счёт. Если переведусь, не закрыв дело, представляешь, как это будет выглядеть…

— Знаю. И знаю, что ты его поймаешь. Ты же номер один, разве нет?

— Пока нет, Глория… пока нет.

Серое покрывало ложится на лицо Массимо, словно влажная тряпка.

— Мне нужна настоящая удача. По-моему, он скоро ударит снова. Он не вынесет, что первые полосы достались безвестному бухгалтеру… чувствую, мы близко…

— Сегодня не будем о нём говорить, хорошо? — раздражённо просит Глория.

Массимо не настаивает. Уже одно упоминание проблемы было рискованным, злоупотреблять терпением жены нельзя.

— Ты права. Сегодня поговорим о другом… Например, мой Opel доживает последние дни.

— Не смотри так… забудь, что я отдам тебе свою, ясно?

— Ещё чего. Только чтобы втиснуть живот в эту коробочку, мне понадобится четверть часа!

— Вот именно… А если не сядешь на диету, придётся покупать Transit, знаешь?

Они смеются.

— Но ты же сказала, что мужчины с животиком…

— С небольшим животиком, Массимо… небольшим!

Они снова смеются. Франческо приносит первые блюда.

— Вот, комиссар… bon appétit!

Они пахнут чем-то райским.

— Что бы ни случилось, сегодня всё можно… Начну завтра! — говорит Массимо и набрасывается на феттучине с кабаниной так, будто не видел еды много лет.

Они не замечают, что снаружи, на площади, Пьетро наблюдает за ними через украшенное большое окно ресторана. Видит, как они улыбаются. Всё сверкает: бокалы, приборы, жемчуг и зубы.

Если Массимо смеётся, показывая зубы, значит, ему действительно весело. Иначе, Пьетро знает, он лишь слегка приподнял бы уголки рта.

Сам Пьетро не смеётся уже полтора года. Но дело не в печали и не в депрессии.

В сосредоточенности.

 

Янек пригласил Соню на ужин, и они провели ночь у неё. Аннализа счастливо закрывает тетрадь и идёт сделать глоток Coca-Cola.

Описание секса, которым они занимались много часов, — одна из лучших вещей, когда-либо ею написанных. Страница одновременно поэтичная и чувственная, нежная и жестокая, а диалоги героев, шепчущих и кусающих друг другу губы, полные знаков препинания, даже возбудили её.

Без десяти девять звонит телефон. Она вздрагивает на стуле: вообще не привыкла, чтобы ей звонили, тем более в такое время. Оставляет тетрадь и идёт в столовую. Наверное, кузина или отец из Турина.

— Видишь, я о тебе не забыл?

Тёплый, спокойный, уверенный голос.

— Кто это? — отвечает Аннализа.

— Ох, какое разочарование. Я думал, ты сразу узнаешь. Хотел позвонить раньше, но дни выдались немного сумасшедшие.

— Пьетро? — едва слышно произносит Аннализа, и голос её так же слаб, как надежда снова его услышать.

— А кто ещё? Конечно, я. 8400001 — ты была права, номер легко запомнить. Ты ела?

Она съела кусок пиццы у Руджеро, внизу, за углом.

— Нет. Ещё нет. А ты?

— Я тоже. Отлично, как удачно. Тогда собирайся. «Старые стены» подойдут?

Ресторан, который Аннализе не по карману. Не говоря уже об «У Эрнесто» или «Яслях». По праздникам они с отцом в лучшем случае ходят в пиццерию «Бочка» в Торнимпарте или в китайский ресторан, который папа терпеть не может.

— Да… прекрасно…

— Я заеду… скажем, через полчаса. Хорошо?

— Да… да, думаю, хорошо…

— У тебя странный голос. Ты занята? Не хочешь?

— Ты что! — почти кричит она. — Нет, просто… я мыслями в рассказе, который пишу. Поэтому кажусь немного рассеянной…

— Так у нас тут писательница…

— Писательница… ну, я пытаюсь… Но через полчаса прекрасно. Быстро приму душ и буду готова.

— Хорошо. Тогда до скорого.

— До встречи, Пьетро.

Аннализа кладёт трубку и бросается в ванную. Мятное мыло, которое ей безумно нравится, закончилось. Волосы тоже выглядят жалко. Нужно мыть. Успеет за полчаса?

Душ горячий, приятный, но она знает: больше трёх минут нельзя. Во-первых, расход горячей воды, во-вторых, на сушку волос, одежду и лёгкий макияж едва хватит оставшихся двадцати пяти минут.

Намыливаясь, она думает и улыбается. Он позвонил. Позвонил! Она уже считала его потерянным, думала, Пьетро передумал. Но нет. Значит, в машине несколько вечеров назад был он. Продолжал думать о ней…

Почему так долго не давал о себе знать? Работа, конечно.

Почему, когда волосам нужно выглядеть как волосы, они решают стать переваренными спагетти? Или сухой, ни на что не годной соломой? Почему, когда они должны быть послушными и пышными, как обещает реклама шампуня, они сопротивляются и загибаются куда угодно, только не туда и не так, как хочется?

Виновата влажность или, может быть, фен. Аннализа смотрит на них. В ужасе.

— Чёрт, как корзина цикория! — кричит она, в последний раз проводя щёткой по волосам.

Решает взять гель — нет, фиксирующую пену. Она продержится лишь пару часов, потом волосы опадут, но главное — первое впечатление. Потом человек привыкает к лицу напротив и перестаёт замечать некоторые недостатки.

Осталось чуть больше тринадцати минут. А она ещё не оделась и не накрасилась.

Под душем уже решила, что надеть. Знает свои сильные и слабые стороны. Грудь и задница — на зависть. Значит, юбка до колен с оптическим узором, купленная на распродаже в Пескаре, которая облегает ягодицы.

Сверху что-нибудь простое: обтягивающая чёрная футболка, из которой груди выступают, как этрусские гробницы в Тарквинии из-под травяного покрова.

Чёрные колготки, но не плотные. Ноги у неё красивые. Очерченные икры и тонкие щиколотки. И чёрные туфли. Простые, на среднем каблуке.

Есть ещё красные лодочки, но для первого свидания это слишком. Незачем подавать себя на серебряном блюде.

Она смотрит в зеркало. Выглядит хорошо. Будь она мужчиной, стала бы за собой ухаживать? Не знает.

Задумывается, но замечает, что на самую трудную часть осталось всего пять минут. На то, что никакой косметикой не спрячешь. Лицо.

Она немного смягчает круги под глазами, но нос остаётся таким, какой есть. Выбирает едва заметную помаду: слишком красная подчеркнула бы два отсутствующих зуба.

Глаза — её сильная сторона. Светло-голубые, она выделяет их тенями на два тона темнее. И совсем немного подводки.

Звонит домофон. Аннализа смотрит на себя в зеркало.

— Так сойдёт. Должно сойти, будь что будет.

За полчаса она сотворила чудо.

А если ему нужна Джулия Робертс, пусть звонит ей, верно?

— Да?

— Это я…

— Спускаюсь!

Она надевает пальто. Смотрится в зеркало. Быстро поправляет волосы.

Цикорий, настоящий пучок цикория!

Потом выходит.

Пока спускается по лестнице, сердце несётся со скоростью тысяча ударов. Колотится как барабан. За входной дверью приходится остановиться. Прийти в себя. Нехорошо выходить запыхавшейся.

Нормально. Я должна вести себя нормально.

Она глубоко дышит и чувствует, как пульс постепенно выравнивается. Желудок скручен, как выжатая губка. Тут страшная мысль царапает её хуже кошки.

Дыхание!

Она раскрывает сумочку. Кладёт в рот старую пастилку Fisherman’s Friend и изо всех сил разгрызает. На глазах слегка выступают слёзы.

Чёрт, только не тени!

Потом проглатывает конфету, которая обжигает пищевод и бронхи. Она готова.

Подходя к двери, вспоминает: Пьетро не спрашивал адреса. Откуда он знал… Ах да… значит, той ночью в машине действительно был он…

Она открывает дверь. Он стоит там и улыбается. Аннализа смотрит на него. Будь её воля, она пропустила бы ужин и сразу поднялась с этим мужчиной в спальню.

— Ты прекрасна, — говорит он.

В животе тяжёлый удар, словно камень упал в пруд.

— Спасибо…

Пьетро обходит машину. Открывает ей дверцу.

— Прошу, синьора… устраивайтесь…

— Спасибо.

— Я позволил себе…

Он достаёт белую розу и протягивает ей.

— Спасибо…

Идиотка, уже в третий раз говоришь «спасибо». Других слов не знаешь?

— Она прекрасна, — добавляет Аннализа, вдыхая аромат цветка.

Они закрывают дверцы, Пьетро включает передачу.

— Аннализа… так ты пишешь рассказы? Теперь хочу знать всё!

Citroën отъезжает от дома Аннализы. Четверть луны прячется за чёрным облаком.

 

Я только что приехал в город. В Centro меня считали отличным журналистом. Я прибыл из столицы и работал в двух крупных газетах.

Это был 2001 год, и выбор пал на Л’Акуилу, потому что здесь жили Массимо с семьёй. Я сразу заметил, что дела плохи.

Глория — трудная женщина, не умеет быть матерью, не любит работать; я никогда не понимал, чего эта неряшливая женщина хочет от жизни с моим братом. Но Массимо её любил и любит до сих пор, а для меня этого достаточно.

Зато девочки чудесные. Похожи на Массимо. Немного и на меня.

— Почему ты заперся здесь, в Л’Акуиле? В Риме тебе было плохо?

— Нет. Я предпочитаю горы, — ответил я Глории, которая с рождения мечтает о Риме.

Она сама из этих мест. Она не знала, что я приехал, чтобы сделать Массимо прекрасный подарок, дать ему лучшую жизнь. Сделать счастливым.

Первую статью я написал о парнях, бросавших камни с путепровода на дороге в Скоппито. Материал получился очень хорошо. Я изучил этих двадцатилетних.

Скука провинциального города, безнадёжное благополучие, в котором они жили, завтрашний день, неотличимый от сегодняшнего, одинаковые серые дни, следующие один за другим.

Их ждали отцовская контора, жена, дети, старость и смерть. В двадцать лет этого мало. Хотя я с радостью поменял бы свою жизнь на их, я их понимал.

Именно моя статья подсказала адвокатам линию защиты. Её неоднократно цитировали во время процесса. Словом, одной статьёй я уже сделал себе имя.

У города были и хорошие стороны. Тихий, сдержанный, обеспеченный, настоящий.

После Рима он казался мне старой наследницей, которая ужинает в шесть и ложится спать после вечерних новостей. Простая синьора, всё ещё производящая впечатление несмотря на возраст.

Полная противоположность Риму, который швыряет тебе в лицо свою чувственность и всегда был и будет старой шлюхой.

Л’Акуила — чопорная помещица, строящая из себя прямого и искреннего человека, хотя в её шкафу хватает трупов. За это она мне и понравилась. Здесь я чувствовал себя на месте.

 

 

Отправить