14 апреля 2002 года, воскресенье. 21:00

 

В ресторане «У Эрнесто» на пьяцца Санта-Мария-Паганика Пьетро и Глория без аппетита ковыряют санье с гуанчале. Есть не хочется.

Колокол бьёт девять, зал пуст, кроме двух мужчин в глубине, которые едят и тихо разговаривают. Достаточно взглянуть на одежду Пьетро и Глории, чтобы понять: они не влюблённые и не двое на первом свидании, надеющиеся стать парой. Никто не пытается произвести впечатление. Скорее наоборот.

Они говорили обо всём. О девочках, газете, погоде, которая всё ещё не вспомнила о весне. Теперь подошли к развилке. К теме вечера.

— Я знаю, зачем ты меня пригласил. Но поверь, мне нечего тебе сказать.

— Я не могу видеть его таким, Глория… Он оказался в полном хаосе…

— Знаю. Но это не впервые. И мне надоело. Ждать… Хотя откуда тебе знать… Ты когда-нибудь кого-нибудь ждал?

Нет. Ему никогда не доводилось.

— Потом всё… рассыпается день за днём.

— Семья — это важно.

Глории хочется сказать, что в семейных делах он разбирается не больше, чем ребёнок в аэродинамике, но она воздерживается.

— Массимо нужна семья. А его семья — ты и девочки.

— Почему ты сваливаешь всю ответственность на меня, Пьетро? Будто виновата только я.

Пьетро жуёт хлеб и отпивает вино.

— В отношениях участвуют двое… Мы с Массимо совершили много ошибок, — говорит Глория.

Глаза у неё сухие. Пьетро ожидал хотя бы немного волнения.

— Нет ничего, чего нельзя исправить, правда?

Глория смотрит на Пьетро, как на ребёнка, сморозившего глупость. Что сложного долететь до Луны? Достаточно резинки!

— Это не автомобиль, Пьетро. Всё… немного сложнее.

— Если бы Массимо избавился от кошмара с этим человеком, может быть…

— Если бы Массимо снова начал улыбаться и стал прежним Массимо — да. Я бы сказала, что всё могло бы наладиться… Могло бы. Откуда мне знать, Пьетро? Мы не дом обсуждаем, который надо отремонтировать, господи!

Пока Глория отпивает вино, Пьетро кажется, будто желудок отступает, как волна от берега. Для него эта женщина — клубок помех, ограничений и запретов.

— Я уверен, что Массимо снова будет улыбаться, как ты говоришь. Просто дай ему время. Только об этом прошу.

Глория оглядывается. Слышит, как двое мужчин в глубине зала рассказывают друг другу анекдот. Видит официанта, не пропускающего ни одного эпизода кубкового матча по телевизору.

— Скажи мне, Пьетро: почему мы с тобой вообще здесь? Отношения — между мной и твоим братом. Мы сами всё друг другу скажем, без посла.

В руках у Пьетро начинает покалывать. Ему уже не по себе. Это больше не беседа с невесткой. Разговор превращается в выяснение отношений.

— У тебя есть любовник?

Глория качает головой.

— Так это у вас семейная привычка! И даже если бы был, я бы стала рассказывать тебе?

— Ты оставляешь мне не так много возможностей действовать, Глория.

— Именно потому, что я не хочу, чтобы ты действовал. Ты никогда не спрашивал себя, почему всё, к чему ты прикасаешься, превращается в дерьмо?

И произносит «дерьмо» так, словно сказала «золото».

— Я изо всех сил старалась не пускать тебя в мой дом, в мою семью. Но с тех пор, как ты приехал в город, Массимо стало хуже. Он превратился в другого человека. Ты таскаешь за собой тонны негатива, знаешь? И вываливаешь его на всех. Тебе удалось проникнуть в мой дом, и вот результат.

— Ты преувеличиваешь, Глория…

— Ты никогда мне не нравился, и я этого не скрывала. Ты плохо влияешь на брата, и…

Пьетро вскакивает.

— Не смей так говорить. Не мне. Массимо — всё, что осталось от моей семьи. Моей семьи, понимаешь? Да что ты вообще знаешь, что ты, чёрт возьми, знаешь?

Официант смотрит на них. Двое мужчин, уже собиравшиеся откусить кусок баранины, тоже застыли с открытыми ртами, будто в ресторан вошёл папа римский.

— Ты хоть знаешь, какую жизнь прожил этот человек? Ты была его опорой, Глория. Тем, чего у Массимо никогда не было. А теперь отворачиваешься и винишь меня! Ты мне тоже никогда не нравилась, но раз он тебя выбрал, значит, в тебе должно быть хоть что-то хорошее, верно?

— Пошёл ты на хрен!

Глория встаёт и выходит из ресторана. Пьетро остаётся один. Садится обратно. Официант словно внезапно вспоминает о срочном деле на кухне. Двое за другим столом возвращаются к ягнёнку.

— Простите… простите меня… — говорит им Пьетро с горькой улыбкой.

— Да что вы… женщины. С ними невозможно и без них никак, — отвечает один из мужчин. — За нас!

И поднимает бокал в сторону Пьетро, мысленно выпивая за мужской пол. Пьетро улыбается и отвечает тем же.

Через три месяца Барбара всё ещё жила у меня. Уходить не собиралась. Я спал в гостинице. Её запах, кожа, одно её присутствие вызывали у меня отвращение.

Она хозяйничала, пользовалась моей квартирой, словно собственным логовом — своим и того уродливого ребёнка, который заполнял дерьмом сотни подгузников и превращал кухню в поле боя. Будто мой дом захватил опасный паразит из тех, что размножаются партеногенезом: непобедимый, укоренившийся в щелях стен, трещинах пола или слизи сливных труб.

Энцо должен был забрать её обратно. Но никак. А самому просить его я не мог. Оказался бы в невыгодном положении: просящий — всегда проигравший.

Автоэлектрик из Тормаранчи поселил у себя русскую, одну из шлюх Брускетты. Наташа плохо говорила по-итальянски и палец о палец дома не ударяла. Энцо привык, чтобы ему прислуживали и угождали. С этой долго не продержится.

Нужно было ждать. Он сам приползёт на коленях и попросит вернуть жену. Тогда рукоять ножа будет у меня.

Я заехал домой переодеться. Барбара варила какую-то бурду — бесцветную, пахнущую менструальной кровью. Квартиру было не узнать. Я прошёл в спальню, даже не поздоровавшись.

— Привет, Пьетро, извини… мне нужно сделать эпиляцию.

Я открыл свои ящики. Она набила их вещами. Я всё вышвырнул.

— Ты нервничаешь?

Я посмотрел на неё. Надел первую попавшуюся рубашку.

— Ты куда-то идёшь?

— Нет. Просто люблю семь раз в день менять рубашки… Кто-то собирает марки, а кто-то переодевается.

Она собиралась что-то сказать. Уже хотела раскрыть эту печь вместо рта, пригодную только для минета, и снова провести ногтями по доске моих нервов. А это крайне опасно.

— То, что мы с тобой пару раз трахнулись на ковре, ещё не даёт тебе права присваивать мою жизнь.

Она уставилась на меня с открытым ртом. Групер в аквариуме.

— Чем скорее вернёшься к своему зверю-мужу, тем счастливее я буду.

— Пьетро… я не…

— Тогда скажу на твоём языке, чтобы дошло: вали отсюда к чёртовой матери! Понятно?

Вечеринка у Брускетты была великолепна. Я выбрал чернокожую, будто вырезанную из чёрного дерева, с пухлыми губами, похожими на две колбаски.

Энцо сидел в углу, замкнувшись в непроницаемом молчании. Смотрел, как Наташа, его новая женщина, старается для Альдо, сборщика Брускетты, и Ахмеда, марокканца, чей член, судя по тому, с какой любовью Наташа им занималась, был раза в два больше, чем у Энцо.

Потом автоэлектрик поднялся и подошёл к дивану, где я развлекался с Ясминой.

— Это мерзость, Пьетро!

— Энцо, если не выдерживаешь, почему не идёшь домой? — крикнул Брускетта, раскладывавший дорожки кокаина вместе с Мартой, единственной итальянской шлюхой в компании. — Хватит всем настроение портить!

Энцо пару раз кивнул. Надел куртку и исчез. Наташа даже не заметила. Ей было не до него.

Прошла неделя, и Энцо пришёл ко мне в редакцию. Мы отправились выпить пива.

— Я скучаю по Барбаре… Хочу, чтобы она вернулась домой.

— Не знаю…

— Обещаю, больше пальцем её не трону!

— Мне плевать, будешь ты её бить или нет. Сейчас ты хочешь вернуть её домой?

— Да… — сказал он, не отрывая взгляда от стакана с пивом.

— Зависит от обстоятельств.

— От каких?

— От того, сколько готов мне дать.

Энцо не понял.

— Она три месяца живёт у меня. Три месяца ест — и она, и ребёнок, — пользуется моими вещами… Посчитаем?

— Ну ты и мразь!

— Надо было забирать раньше. Теперь это стоит денег. Три миллиона. И я ещё делаю тебе дружескую цену.

— Да откуда у меня, мать твою, три миллиона!

— Тогда сделаем вид, что разговора не было.

Я осушил пиво одним глотком. Холодное, хорошее. Энцо к своему даже не притронулся.

— Завтра архитектор будет в Риме… Что скажешь? Доведём его до слёз?

— Нет, послушай, Пьетро. У меня нет трёх миллионов. Что мне, гараж заложить?

— Почему бы и нет? Тоже решение… Энцо, это твоя проблема.

Я поднялся.

— Не беспокойся. За это заплачу я.

И оставил его за столом, направившись к кассе.

Вечером мы играли в покер. У нас с Брускеттой была точная и простая договорённость. В тот вечер проиграть должны были двое: миланец, оставивший четыре миллиона, и Энцо, проигравший почти пять. Все деньги, что у него были.

Но он не волновался: знал, что получит их обратно вместе со своей долей добычи, когда миланец уйдёт. Как всегда. Но на этот раз вышло иначе.

Архитектор ушёл довольный. Проигрывать он умел — надо отдать должное. Брускетта уже разделил четыре с половиной миллиона, оставленные миланцем на столе. По полтора миллиона каждому.

Энцо сразу схватил свою долю. Потом посмотрел на Брускетту.

— Мои пять…

— Что? — спросил Брускетта, убирая деньги в ящик.

— Мои пять миллионов. Хочу их обратно.

— Хрен тебе, Энцо. Ты проиграл.

Брускетта сел и налил себе коньяк.

— Кто-нибудь будет?

— Я, спасибо.

Я устроился на диване рядом с ним.

— Вы… вы шутите! — сказал Энцо, выпучив глаза.

— Нет. Мы совершенно серьёзны.

— Ах вы куски дерьма! Мы же договорились! Какого хрена вы несёте?

— Энцо, ты пытался надуть нас в двух раздачах…

Это было неправдой.

— А мы надрали тебя.

— Брускетта, верни деньги, иначе я такое устрою.

— Уже дрожу от страха, Энцо, — сказал Брускетта и рассмеялся.

— Можешь подать на нас в суд, — добавил я.

— Эй, Пармезан. Ты плохо кончишь. Сначала трахнул мою жену — и я проглотил. Теперь крадёшь мои деньги? Оглядывайтесь!

Я встретил его взгляд.

— Нет, Энцо. Оглядывайся ты!

Глаза Энцо были забрызганы ненавистью. Он стоял посреди гостиной, переминаясь с ноги на ногу. Потом опустил взгляд на килим Брускетты. Казалось, хочет плюнуть.

Но снова поднял лицо. Ненависть и злоба исчезли. Осталось отчаяние. Так он был ещё красивее.

— Ладно, понял. Чего вы от меня хотите?

— Чтобы ты ушёл и больше в этом доме не появлялся, — сказал Брускетта. — Я не желаю иметь дел с животными.

Энцо надел куртку.

— Вы мрази!

Он ушёл, хлопнув дверью. Мы с Брускеттой переглянулись и расхохотались.

— Ничего себе его перекосило!

— Долго будем так его держать? — спросил Брускетта, когда мы отсмеялись.

— Пока Барбара с ребёнком не вернутся домой.

— Значит, вопрос нескольких часов.

 

 

Отправить