Он стоит и дрожит всем телом.

Ему десять лет.

Он смотрит в лицо, на котором не отражается ни единой эмоции, пока губы произносят эти слова. Всё те же слова о наказании за то, что он, должно быть, сделал не так.

Он не знает, что именно. Никогда не знает. И ему никогда не объясняют.

Но он наверняка в чём-то провинился.

Когда произнесено последнее из неизменных слов, приходит боль.

Ужасная — настолько, что он не может сдержать слёз, хотя знает: из-за плача всё станет только хуже. Время до окончания пытки кажется бесконечным, но однажды боль всё же прекращается.

Первая часть закончена.

То, что будет дальше, тоже неприятно, но уже не так больно.

Рука, ещё недавно находившаяся там, внизу, хватает его за ухо и выкручивает, пока на глаза снова не наворачиваются слёзы. Затем его тащат за собой.

В коридор, через дверь, вниз по лестнице.

Через первую комнату, вторую…

И тогда он видит впереди яму.

Деревянная крышка открыта. Его сталкивают внутрь, и люк с грохотом захлопывается. Поднятые потоком воздуха комья грязи ударяют его по лицу.

Неважно.

Он слышит лязг цепей, скрип замка, а затем удаляющиеся шаги. Свет гаснет, дверь захлопывается, в замке снова поворачивается ключ.

Наступает тишина.

Он ложится на сырой пол и прижимает обе руки к больному месту, надеясь, что ужасная пульсация скоро утихнет.

Всё это ему знакомо.

Следующие несколько часов он проведёт здесь. Здесь холодно, сыро и темно. Тьма настолько абсолютна, что, даже поднеся ладонь к лицу, он не видит ни малейших её очертаний.

Зато он один и может не бояться, что снова сделает что-нибудь неправильно.

Он закрывает глаза, хотя от этого ничего не меняется, и позволяет воображению унести себя, пока не оказывается в яркой детской комнате.

В тёплом помещении, до отказа заполненном игрушками. В окно светит солнце, откуда-то доносится весёлая музыка. Вокруг другие дети — мальчики и девочки. Они смеются, играют с ним, берут за руки, гладят по щекам и волосам.

Дверь открывается, и входят мама с папой.

Они тоже смеются и радостно ему улыбаются. Папа держит на руках маленькую белую собаку. Он наклоняется и протягивает её мальчику.

— Подарок для самого лучшего мальчика на свете, — говорит он.

Мальчик гладит собаку, встаёт и ложится вместе с ней на чистую постель со свежим бельём. Прижимает животное к себе и счастливо засыпает.

Когда он открывает глаза, вокруг снова темно, а сам он дрожит всем телом от холода.

Пульсирующая боль до сих пор не прошла. У него болит всё тело, потому что он лежит, скрючившись, на дне ямы.

Сколько же он уже здесь?

Его мучает жажда. И голод.

Должно быть, прошло несколько часов. Скоро крышку откроют, его выпустят и позволят вернуться наверх.

До следующего раза.

Он закрывает глаза и ждёт.

Через некоторое время сознание начинает уплывать, погружая его в милосердное безразличие.

Когда он снова приходит в себя, жажда уже сверлит изнутри. Голода он, как ни странно, больше не чувствует.

Но жажда поистине ужасна.

Он не знает, сколько времени провёл здесь, однако внутреннее чувство подсказывает: никогда прежде это не продолжалось так долго.

Он упирается ладонями в деревянную крышку и пытается её поднять. Она приподнимается на два или три сантиметра, но цепь не пускает дальше.

Он изо всех сил давит на крышку. Когда и это не помогает, начинает кричать.

В конце концов он сдаётся и бессильно оседает на пол.

Он хочет сглотнуть, но рот совершенно пересох. Никогда прежде его не мучила такая жажда.

И он понимает, что это ощущение почти так же ужасно, как пережитая ранее боль.

Он плачет.

Без слёз.

Проходит время — неизвестно сколько.

Он лежит и смотрит во тьму.

Сейчас он отдал бы всё за один глоток воды.

Холодной, прозрачной, восхитительной воды.

Он немного поворачивается в тесной яме, кладёт ладонь на стену и нащупывает влажную, холодную глинистую землю.

Влажную…

Он пытается соскрести твёрдую почву и собрать её в ладонь. Продолжает, пока от кончиков пальцев вверх по рукам не начинают разбегаться вспышки боли.

Подносит ладонь ко рту и пытается высосать влагу из крошек земли.

Поперхнувшись, он заходится сильным кашлем.

Его охватывает паника.

И хотя ему всего десять лет, детский разум понимает: на этот раз он, скорее всего, умрёт в этой яме.

Это одна из последних ясных мыслей.

Затем снова наступает тьма.

Когда он приходит в сознание, всё изменилось.

Теперь он в яме не один.

Он ничего не видит, но чувствует чужое присутствие.

И оно его не беспокоит.

Наоборот.

Что бы ни находилось здесь вместе с ним, теперь у него есть компания. Время пойдёт быстрее. Ему больше не страшно. И он больше не чувствует жажды.

Внезапно всё становится хорошо.

— Привет, — говорит он.

Ему приходится рассмеяться: голос звучит как воронье карканье.

— Тебя тоже наказали?

— Да, — отвечает голос, настолько жуткий, что не может принадлежать этому миру.

Больше он ничего не говорит. Не отвечает и на последующие вопросы.

Но мальчик всё ещё чувствует рядом чьё-то присутствие.

Только смеяться ему больше не хочется: теперь он знает, что находящееся вместе с ним в яме существо исполнено бездонного зла.

С другой стороны, ему уже всё равно.

Но жажда теперь страшнее любой боли, которую он когда-либо испытывал.

Он снова теряет сознание и через какое-то время вновь приходит в себя. Больше ему не удаётся складывать в голове слова.

Наступает момент, когда он становится слишком слаб даже для того, чтобы пошевелиться.

Всё утрачивает значение.

Время растворяется в вязкой смеси полусна и полубессознательного состояния.

В какой-то момент он понимает, что крышка открывается.

Его хватают за руку и вытаскивают из ямы. Затем он лежит на полу комнаты.

Что-то касается губ. Что-то холодное течёт по подбородку и щеке.

Первые капли попадают в горло.

Он начинает кашлять.

Кажется, ему дают пить.

Потом он снова остаётся один и в очередной раз теряет сознание.

Когда он впервые вновь начинает осознавать происходящее, когда разум впервые оказывается способен истолковать увиденные глазами образы и он различает склонившееся над ним лицо, страха уже нет.

Он вообще ничего больше не чувствует.

Кроме одного-единственного чувства.

Холодной, безграничной ненависти.

 

Отправить