Макс словно окаменел и уставился на мужчину, который невозмутимо стоял под уже проливным дождём и смотрел на него. Тёмные волосы с седыми прядями мокро прилипли к голове. На старых фотографиях Каутенбергер был блондином, но Макс ни секунды не сомневался: перед ним именно он.

Быстро оглянувшись по сторонам, Макс проверил, нет ли поблизости кого-нибудь ещё, кто мог бы увидеть мужчину, однако улица была пуста. При такой погоде неудивительно.

Дождевая вода заливала глаза. Макс вытер лицо и, снова открывая глаза, почти ожидал, что мужчина исчезнет, оказавшись видением, порождённым выпитым шнапсом.

Но тот по-прежнему стоял на месте, а затем медленно направился к Максу.

Пульс участился. Хмельной туман, который Макс ещё совсем недавно ощущал вполне отчётливо, исчез без следа.

Быстро взглянув на руки мужчины, он убедился, что они пусты. Ни оружия, ни предмета, который можно было бы использовать в качестве оружия. Это несколько успокаивало, но Макс всё равно оставался настороже.

Не доходя до него двух метров, мужчина остановился.

— Вы знаете, кто я? — спросил он низким звучным голосом.

— Вы Петер Каутенбергер?

Это прозвучало скорее как вопрос, чем как утверждение.

— Да. А вы Макс Бишофф. Мне нужна ваша помощь. А вам — моя.

— Но почему… То есть откуда вы…

Чёрт! Видимо, он всё-таки был не настолько трезв, как ему казалось.

— Идёмте со мной.

Каутенбергер — если это действительно был он — развернулся и пошёл прочь, не дожидаясь ответа. Макс несколько мгновений колебался, а затем двинулся следом. Но мужчина внезапно остановился и обернулся. Быстро осмотревшись по сторонам, он вновь посмотрел на Макса.

— Я буду говорить только с вами и только наедине. Если вы кому-нибудь позвоните, я исчезну, и больше вы меня не увидите. Пообещайте, что не станете никого предупреждать.

— Послушайте, я…

— От этого зависит моя жизнь. И у меня нет времени. Меня никто не должен видеть. Дайте слово. Сейчас же. Иначе я уйду.

— Хорошо. Даю слово. Я никого не стану предупреждать.

Каутенбергер некоторое время смотрел ему в глаза, затем кивнул.

— Я вам верю. Идёмте.

Он натянул капюшон куртки почти до самых бровей и только после этого снова тронулся с места. Макс последовал за ним.

С каждым шагом в голове возникали всё новые вопросы, которые хотелось задать немедленно. Но Макс догадывался, что Каутенбергер ничего не расскажет, пока они не доберутся до места.

Через несколько минут они подошли к винодельческому хозяйству и по узкой дорожке обогнули главный дом. Пересекли раскисший двор, кое-где заросший травой и сорняками, направились к небольшому, явно очень старому и нежилому зданию и прошли за него.

Перед узкой лестницей с тыльной стороны Каутенбергер снова ненадолго остановился, осмотрелся и спустился по ступеням. Лестница заканчивалась у старой деревянной двери.

Каутенбергер наклонился, достал ключ из ржавой помятой банки, лежавшей на земле, и отпер дверь.

Помещение, куда Макс вошёл следом за ним, пахло сыростью и затхлостью. Казалось, здесь было холоднее, чем снаружи. Каутенбергер плотно прикрыл дверь, запер её и прошёл мимо Макса.

— Сюда.

С неприятным предчувствием Макс последовал за ним через полутёмное помещение к лестнице. Если этот мужчина собирался на него напасть, лучшего случая нельзя было и представить.

С другой стороны, происходящее могло оказаться единственной возможностью пролить свет на исчезновение Петера Каутенбергера и раскрыть убийство Джессики Майнингер. К тому же инстинкт подсказывал Максу, что этот человек не причинит ему вреда.

Оставалось надеяться, что инстинкт его не подведёт.

Они поднялись по лестнице и оказались в небольшом коридоре.

— Сюда, — повторил Каутенбергер и открыл дверь справа.

Комната за ней была площадью около пятнадцати квадратных метров. На полу лежали туристический коврик и два почти новых одеяла. Рядом стояло несколько открытых и закрытых консервных банок и две большие бутылки воды.

Макс догадался, что видит место, где Петер Каутенбергер ночевал после возвращения в Клоттен.

— Раньше это было наше винодельческое хозяйство, — сказал Каутенбергер, обводя рукой комнату. — Это старое здание мы уже тогда использовали только как сарай. Теперь оно пустует. У большинства старых винодельческих хозяйств в посёлке есть такие заброшенные постройки.

Для бывшего сына винодела это, возможно, было важно, но Макса интересовало другое. Он с трудом сдерживал нетерпение.

— Где вы были всё это время и почему тогда…

Каутенбергер поднял руку и покачал головой.

— Нет, так мы ни к чему не придём.

Он указал на лежанку из одеял.

— Садитесь. Я буду говорить, а вы — слушать. Думаю, после этого получите ответы на свои вопросы.

— Хорошо.

Как ни тяжело было Максу подчиниться, другого выхода он не видел.

Он опустился на туристический коврик. Каутенбергер остался стоять.

— Двадцать два года назад кто-то пытался меня убить. И едва не преуспел.

— Кто? — не удержался Макс.

— Точно я не знаю. Но выслушайте меня.

Теперь Каутенбергер тоже сел на пол.

— Около двадцати двух лет назад я узнал, что в хозяйстве Брандштеттов обсуждали возможность фальсифицировать часть вина. Уже тогда я серьёзно занимался экологическим виноградарством: уходом за почвой, удобрением и защитой растений с учётом принципов экологии и охраны окружающей среды. Хотя с отцом у меня никогда не было хороших отношений, в этом наши взгляды почти полностью совпадали.

Мы уже вложили большие деньги в переход на органо-биологические методы выращивания винограда и производства вина. Мысль о том, что какой-нибудь винодел из Клоттена ради прибыли может свести все наши усилия на нет и вдобавок разорить хозяйства всего региона, едва не сводила меня с ума.

Я поговорил с Ахимом, а мой отец — с его отцом. Но их заверениям я не поверил и обратился к нашей тогдашней компании. Они отмахнулись от моих опасений, а в конце концов даже ополчились против меня, потому что я никак не успокаивался.

Каутенбергер замолчал и принялся кусать нижнюю губу.

— Вы не допускали, что Ахим Брандштетт и его отец могли говорить правду, когда уверяли, что не станут заниматься ничем подобным?

На мгновение Максу показалось, что Каутенбергер его не услышал, но затем тот посмотрел на него.

— Разумеется, такое было возможно. Но одной возможности мне было недостаточно. Мысль о том, что они всё-таки могут это сделать, не давала мне покоя. Я поочерёдно ходил к Инго, Габи, Мелли и снова и снова к Ахиму, пытаясь поговорить с ними.

Однажды вечером я работал в нашем винограднике. Это было незадолго до сбора урожая, я проверял зрелость ягод. Кто-то подкрался сзади и ударил меня ножом.

Каутенбергер снова ненадолго замолчал, но на этот раз Макс терпеливо дождался продолжения.

— Я бы истёк кровью, если бы отец не пришёл и не отнёс меня домой.

— Он случайно вас нашёл?

— Нет. Кто-то позвонил ему и сообщил, где я нахожусь.

— Нападавший?

— Если так, то это была женщина. Отец сказал, что голос был сильно изменён, но принадлежал женщине.

— Подождите. Женщина ударила вас ножом со спины, а потом позвонила вашему отцу, чтобы он вас спас?

— У меня было много лет, чтобы всё обдумать. Я пришёл к выводу, что, вероятно, какая-то женщина из посёлка случайно меня обнаружила. Она испугалась происходящего, но и оставить меня умирать не смогла, поэтому анонимно сообщила отцу.

Как бы то ни было, отец решил никому не рассказывать, что нашёл меня. Он боялся, что иначе убийца попытается снова — и в следующий раз добьётся своего.

Отец позвонил другу, врачу на пенсии, и тот ухаживал за мной, пока я более-менее не восстановился. К счастью, внутренние органы не получили серьёзных повреждений.

Когда я уже мог кое-как держаться на ногах, мы ночью уехали из Клоттена, а затем я отправился в Калабрию, к семье шурина моего отца. Там я и прожил последние двадцать два года.

Чтобы анонимно позвонившая женщина когда-нибудь не проговорилась, что на момент её звонка я был жив, отец рассказал в посёлке о звонке, но заявил, будто в тот вечер не нашёл меня в винограднике.

— Ваш отец всё очень хорошо продумал, — заметил Макс. — Впечатляющее достижение в столь экстремальной ситуации.

— Не знаю, считал ли отец эту ситуацию экстремальной. Его чувства ко мне никогда не были глубокими.

— Возможно, вы судите о нём слишком сурово. В конце концов, он спас вам жизнь.

Каутенбергер пожал плечами.

— Может быть. Теперь я этого уже не узнаю.

Он снова ненадолго замолчал, а потом продолжил:

— Все эти годы я следил за тем, что происходит в посёлке. Когда узнал, что Габи внезапно стало хуже, вернулся, потому что мне нужно было срочно поговорить с ней, прежде чем…

Он опустил взгляд.

— Я опоздал на один день. А потом кто-то убил Джессику.

Макс дал услышанному немного уложиться в голове.

— Невероятная история.

— Да, я знаю. Но всё это правда.

— О чём вы так срочно хотели поговорить с Габриэле?

Взгляд Каутенбергера стал ещё печальнее.

— Мелли никогда не должна об этом узнать.

Он надолго замолчал. Как ни хотелось Максу поторопить его, он дал мужчине столько времени, сколько требовалось. Макс чувствовал: сейчас прозвучит нечто важное.

— Я хотел спросить Габриэле, была ли Джессика моей дочерью.

— О! — вырвалось у Макса.

Он ожидал услышать любые причины возвращения Каутенбергера, но только не эту.

— Но разве тогда вы не встречались с Мелани Добельке?

— Я же сказал: она никогда не должна об этом узнать.

Каутенбергер посмотрел Максу в глаза. Во взгляде была мольба.

— Это была минутная слабость. И у Габи, и у меня. Всего один раз. А потом она забеременела… По срокам всё совпадало.

— Понимаю. Но теперь вы уже не узнаете правду. Разве что объявитесь официально и сделаете ДНК-тест. Тогда сомнений не останется.

— Нет! Больше двадцати лет я жил в неизвестности, мучился вопросом, не вернуться ли и не поговорить ли с Габи, но всякий раз отказывался от этой мысли. Пока не узнал, что она скоро умрёт.

Глаза Каутенбергера заблестели. Слёзы хлынули через край и потекли по щекам.

— Теперь слишком поздно. И для Джессики, и для меня. Какая теперь разница, была она моей дочерью или нет? Я никогда не был ей отцом и уже никогда не получу возможности им стать.

— Это ужасно.

— Да.

— Теперь у вас есть предположение, кто мог тогда попытаться вас убить?

Каутенбергер не спешил с ответом.

— Думаю, это был кто-то из нашей прежней компании.

Для Макса подобная версия была не столь неожиданной, как, возможно, полагал Каутенбергер. Этот вывод напрашивался сам собой.

— Согласен, это возможно. Но, разумеется, одной возможности недостаточно.

— Да, я знаю. Поэтому и показался всем троим. Чтобы они поняли, что я вернулся, и, возможно, совершили ошибку.

— Вы показались всем троим? Я знаю только об Ахиме Брандштетте и Мелани Добельке.

— Неудивительно. Инго всегда молчал, пока не убеждался окончательно. Поэтому именно он тогда настойчивее всех убеждал меня образумиться и перестать обвинять Брандштеттов в том, что не было доказано.

Было темно. Думаю, он не поверил собственным глазам и решил подождать, не увидит ли меня ещё раз. Это на него похоже.

— А та женщина… как её зовут… Бурхерт? Как она со всем этим связана?

— Ах да, эта женщина. — Каутенбергер кивнул. — Я её не знаю. Это вышло случайно. Она заметила меня, когда я направлялся к тому месту в винограднике, где меня тогда ударили ножом. Она окликнула меня по имени, и я убежал.

— А ещё была ваша мать.

— Да, моя мать…

Взгляд Каутенбергера снова затуманился.

— Она начала новую жизнь с другим мужчиной. Видимо, я помешал бы её планам, поэтому она меня бросила.

Он пристально посмотрел на Макса.

— У вас хорошие отношения с матерью?

— Да.

— Вы можете представить, что чувствует человек, которого родная мать бросила с отцом, с которым он совершенно не ладит? Знаете, каким ничтожеством ощущаешь себя, когда собственная мать…

Он сглотнул.

— Я хотел, чтобы она увидела: я жив. Хотел, чтобы знала — у неё всё равно больше нет шанса стать моей матерью. Этот шанс она упустила тогда. Примерно так же, как я, возможно, упустил свой шанс стать отцом.

— Я понимаю, — сказал Макс, хотя это было не совсем так.

Кто мог по-настоящему понять, что происходит в душе молодого человека, пережившего подобное?

— Я получил анонимную записку. Там говорилось: если я хочу узнать, что произошло тогда, следует спросить Брандштетта — старшего или младшего. Кто-то просунул её под дверь моего номера. Это были вы?

— Да, записку написал я. Считаю вполне вероятным, что убить меня пытался кто-то из них, потому что иначе заставить меня замолчать не получалось.

— Это возможно. По крайней мере, ваше появление привело к тому, что Брандштетт-старший наконец рассказал мне о разговоре между мастером погреба и его сыном, который вы тогда случайно услышали.

И вы правы: то, что вы никак не желали успокоиться, могло послужить мотивом.

Но есть ещё один человек. Корнмайер. Теперь он старший комиссар в Кохеме, а тогда ещё учился. Вы с ним дружили?

— Тобиас Корнмайер…

Каутенбергер замолчал, затем спросил:

— Вы сможете сохранить ещё одну тайну? Я не хочу, чтобы у него возникли неприятности.

— Это зависит от характера тайны. Если она имеет какое-либо уголовно-правовое значение…

— Я знал, что Тобиас Корнмайер тогда был по уши влюблён в Мелли. Она сама однажды мне об этом рассказала. Но у него не было никаких шансов: он был слишком молод, а кроме того, Мелли встречалась со мной. Но он её боготворил.

Вот почему Корнмайер так ненавидел Цербаха, — подумал Макс.

— Когда я оказался в Италии, то связался с Тобиасом. Я взял с него клятву жизнью Мелли, что он ни единой душе не расскажет, что я жив. Даже самой Мелли, потому что знал: это разобьёт ей сердце.

Но я попросил его присматривать за ней. Все эти годы именно он сообщал мне, что происходит с Мелли и вообще в Клоттене. От него я узнал и о том, что Габи тяжело больна и её состояние внезапно ухудшилось.

Макс задумался о Корнмайере.

Строго говоря, тот совершил правонарушение. На Каутенбергера было совершено покушение, а Корнмайер скрыл сведения, которые могли помочь раскрыть преступление. Но Макс не считал, что сейчас обязан предпринимать какие-либо действия.

— А как вы теперь оцениваете своё тогдашнее поведение в отношении Брандштеттов?

Каутенбергер удивлённо посмотрел на него.

— А как я должен его оценивать? Точно так же, как и тогда. Уже одной возможности, что винодел из Клоттена способен на подобное, достаточно, чтобы поднять тревогу. Я снова сделал бы всё возможное, чтобы остановить его.

— Но таким способом можно уничтожить чужую жизнь. Если я правильно понял, идея фальсифицировать вино исходила от нового мастера погреба, которого после этого уволили. Это явный признак того, что Ахим Брандштетт и его отец не собирались ничего подобного делать.

Вам об этом сказали, но вы всё равно продолжили действовать против них. Вы понимаете, что подобное легко превращается в клевету?

Каутенбергер пожал плечами.

— Возможно. Но я лучше рискну уничтожить жизнь человека, который допускал мысль об обмане, чем позволю уничтожить жизни множества невиновных.

Тоже точка зрения, — подумал Макс.

При таком обострённом чувстве справедливости было странно, что Петер Каутенбергер мирился с юридически неправомерными действиями Корнмайера.

— Я ещё тогда ненавидел то, что невиновные всегда должны оставаться в дураках, — с горечью добавил Каутенбергер.

— Итак, как я уже сказал, ваша история… это что-то невероятное. Но в конечном счёте она не слишком помогает нам продвинуться.

— Очень жаль. Я надеялся…

— И всё же спасибо, что её рассказали. Что вы теперь собираетесь делать? Покажетесь в Клоттене официально?

— Нет. Но я заставлю того, кто напал на меня тогда, выдать себя.

— Вот как? И что именно это означает?

— Я не могу вам сказать.

— Почему?

Каутенбергер с усилием поднялся на ноги.

— Этого я тоже не могу сказать. Но ещё до нашей встречи я уже предпринял необходимые шаги. Скоро вы всё узнаете. Обязательно.

Макс тоже встал и посмотрел на мужчину.

Он пытался представить, что именно должно произойти, и не был уверен, что действительно хочет это увидеть.

— Что бы вы ни задумали, вам следует пойти в полицию и всё рассказать. В том числе объяснить, что именно собираетесь сделать. Полицейских обучают действовать в подобных ситуациях. Они знают, как поступить.

— Вы имеете в виду так же, как они знали это, когда расследовали моё исчезновение?

— Никто не мог предположить, что вы добровольно скроетесь.

Макс понял, что так ничего не добьётся.

— Не подвергайте себя ненужной опасности.

— Не беспокойтесь, не подвергну. И вы правы. Несмотря на безрезультатное расследование двадцатидвухлетней давности, я всё же верю, что люди, которых этому обучали, сумеют обезвредить преступника.

С моей помощью.

— Разумный подход, — сказал Макс, хотя сомневался не только в главном комиссаре Цербахе.

Ему не понравилось, как именно Петер Каутенбергер произнёс последние слова.

Они вместе вышли наружу, однако Каутенбергер не стал провожать Макса до улицы и остановился перед заброшенным зданием. Сильный дождь снова превратился в неприятную морось.

— Желаю вам удачи. Я внёс свой вклад в то, чтобы преступника поймали и теперь, спустя столько лет, он получил справедливое наказание.

Макс кивнул ему и отвернулся.

Неприятное предчувствие становилось всё сильнее.

 

Отправить