Когда Корнмайер попрощался, ещё раз настоятельно попросив Макса никому не рассказывать об их разговоре, в мысленном списке Макса оставались два пункта.

Он посмотрел на часы. Чуть больше часа дня. Макс не знал, насколько велики шансы застать Брандштетта и Гёрлица, и решил сначала попытать счастья у Брандштетта. На этот раз он намеревался отбросить всякую сдержанность и говорить с людьми прямо.

Войдя во двор винодельческого хозяйства, Макс сразу увидел Ахима Брандштетта. Как прежде его отец, тот возился с узким виноградниковым трактором, обе крышки моторного отсека которого были подняты.

Заметив Макса, мужчина не сумел скрыть неприязни.

— С какими вопросами вы опять явились? — спросил он, когда Макс подошёл.

— Почему вы не сказали, что Петер Каутенбергер тогда прямо обвинил вас и вашего отца в фальсификации вина? — намеренно резко выпалил Макс.

Брандштетт выпрямился и вытер руки серой тряпкой.

— С чего вы это взяли?

— Мне рассказали люди, которые должны это знать, — уклончиво ответил Макс.

— Вот как? Здесь, в посёлке, все всегда считали, будто что-то знают, но никто не осмеливался говорить. Здесь так заведено.

— Все, кроме Петера Каутенбергера.

Брандштетт бросил тряпку в моторный отсек и упёр руки в бока.

— Чего вы хотите? Пит тогда, по всей видимости, что-то услышал, и это не давало ему покоя, что вполне понятно. Причём речь шла не только о нас, но и о других виноделах Клоттена. Однако всё это я уже рассказывал вам во время нашего прошлого разговора. Поэтому не понимаю, чего вам ещё нужно.

— Почему вы защищаете Петера Каутенбергера? — Макс решил зайти с другой стороны.

— Что?

— Я заметил это ещё в прошлый раз. Стоит мне упомянуть его, как вы сразу встаёте на его защиту. Можно подумать, вы во что бы то ни стало хотите помешать кому-нибудь заподозрить, что у вас были причины злиться на него.

— Вы с ума сошли?

— Нет. Я лишь рассказал, что наблюдаю, и надеюсь, вы сможете это объяснить.

— Ни черта я вам не объясню. И не хочу объяснять. Разговор окончен.

— Хорошо, тогда я соответствующим образом проинформирую главного комиссара Цербаха. Думаю, он намертво вцепится в историю с фальсификацией вина. Знаете почему? Потому что всё это связано с тем временем, когда он безуспешно расспрашивал здешних жителей.

— Ну и что?

Макс выдавил улыбку.

— Полагаю, вы уже успели познакомиться с Цербахом. Если он увидит возможность превратить старое проваленное расследование в свой запоздалый триумф, то не остановится ни перед чем. Даже если для этого придётся снова вытащить на свет историю с поддельным вином и раструбить о ней повсюду.

— Я в прошлый раз велел тебе держать рот на замке, — прогремел за спиной Макса мужской голос.

Ещё не обернувшись, Макс уже понял, кто там стоит.

Старик Брандштетт обошёл Макса и ткнул пальцем в сына.

— Вот теперь и расхлёбывай.

— Но почему? Я ведь…

— Наконец замолчи, — рявкнул Брандштетт на сына. — Ты уже достаточно наговорил.

Затем повернулся к Максу:

— Идёмте. Теперь мы с вами поговорим. А если после этого вы ещё хоть раз здесь появитесь, я лично вызову полицию. Вы меня поняли?

— До сих пор вы выражались предельно ясно, — подчёркнуто спокойно ответил Макс, надеясь, что сейчас наконец узнает больше.

Он последовал за стариком, который резко развернулся и зашагал к жилому дому. Они вошли в ту же комнату, где Макс уже сидел с Ахимом Брандштеттом и Вагнером.

— Садитесь, — угрюмо приказал старик.

Затем подошёл к невысокому шкафу, открыл дверцу, достал бутылку и две рюмки и поставил их на стол.

Макс предостерегающе поднял руку.

— Нет, спасибо. Мне шнапса не нужно.

— Когда мужчины ведут откровенный разговор, они вместе выпивают по рюмке. У нас так принято.

— Я… — начал Макс, но, увидев решительное лицо мужчины, сдался. — Хорошо. Выпьем вместе.

Брандштетт наполнил рюмки до краёв, подвинул одну Максу и поднял вторую.

— За здоровье. И не смакуйте — пейте залпом.

Макс глубоко вдохнул и одним глотком осушил рюмку. Вопреки ожиданиям, шнапс не обжёг горло, а оказался на удивление приятным на вкус.

— Мирабель. Собственного производства, — пояснил Брандштетт, ставя рюмку на стол, и добавил: — Нефальсифицированная.

— Вкусно, — признал Макс.

В следующую секунду он уже готов был дать себе пощёчину: старик снова потянулся к бутылке и наполнил обе рюмки.

— Итак, молодой человек, раз уж вы никак не желаете угомониться, поговорим начистоту.

— Я был бы очень признателен.

— Оставьте свои умные замечания при себе и просто слушайте. Двадцать два года назад мой тогдашний мастер погреба погиб в отпуске. Этот идиот катался на лыжах, и на склоне в него врезался пьяница. Он так неудачно упал, что сломал шею. Ахим ещё не был готов взять на себя погреб, поэтому на переходный период я нашёл другого человека и временно нанял его.

Однажды вечером этому типу пришла в голову блестящая идея предложить Ахиму облагораживать наши дешёвые базовые вина по его особому методу и тем самым увеличить прибыль на несколько сотен процентов. Он утверждал, что знает, как всё сделать так, чтобы никто ничего не заметил.

И знаете, что сделал мой сын-идиот? Вместо того чтобы велеть этому типу собрать вещи и немедленно убираться с нашего двора, он сказал, что идея звучит неплохо и он хочет обсудить её со мной. Вы можете себе это представить?

Брандштетт покачал головой и поднял рюмку.

— За здоровье.

Выпив, он с размаху ударил ладонью по столу.

— Тогда мне следовало лишить этого идиота наследства и выгнать из дома. Разумеется, мастера погреба я немедленно прогнал, и вообще-то всё могло закончиться без особой драмы. Но именно в тот вечер к Ахиму пришёл Петер Каутенбергер. Он услышал разговор моего сына с мастером и пришёл в ужас оттого, что Ахим не отверг это абсурдное предложение сразу. Петер решил, будто мой сын действительно собирается подделывать наше вино.

Старик снова потянулся к бутылке. Макс вяло попытался отказаться, но не хотел прерывать поток откровений и вскоре вновь увидел перед собой полную рюмку.

— Вы должны понимать: Петер был до крайности честным молодым человеком. Даже слишком честным, если спросите меня. Известно ведь, что честный человек всегда остаётся в дураках, если чересчур увлекается собственной честностью.

Когда тот мастер ушёл, Петер возмущённо набросился на Ахима. И, к несчастью, сделал это раньше, чем я успел вправить мозги своему сыну-идиоту.

И что же делает этот болван? Объясняет другу, что всё это чушь и он никогда всерьёз не стал бы подделывать наше вино? Нет. Он чувствует себя оскорблённым и заявляет Петеру, чтобы тот не лез не в своё дело и что он будет поступать так, как считает нужным.

— Уф, — выдохнул Макс и взял рюмку.

Старик последовал его примеру. Мирабелевый шнапс начинал Максу по-настоящему нравиться.

— Это было не слишком умно.

— Не слишком умно? Это была катастрофа. Когда Петер в ярости ушёл, а Ахим всё мне рассказал, я впервые в жизни едва не врезал собственному сыну.

Случилось то, что и должно было случиться. Петер рассказал отцу, что услышал, и вскоре старик Каутенбергер явился ко мне. Думаю, мне удалось убедить его, что мы никогда не стали бы заниматься подобным и что мой сын — круглый идиот, раз сразу не высказал всё в лицо этому проходимцу-мастеру.

Я поклялся честью винодела, что ему не о чем беспокоиться, и в обмен взял с него обещание никому об этом не рассказывать. Думаю, отец Петера слово сдержал, но сам Петер…

С этого момента он стал вести себя довольно странно. Постоянно твердил, что будет опорочена репутация всего региона, и всё в таком духе. Изображал из себя поборника нравственности, пока однажды я не сказал ему, что репутация региона пострадает лишь в том случае, если он продолжит мусолить эту тему и рассказывать о ней другим.

После этого у нас он больше не появлялся. Думаю, к Инго Гёрлицу и остальным приятелям моего сына тоже перестал ходить, потому что они также велели ему наконец успокоиться.

Ну а вскоре он исчез.

— До настоящего времени, — заметил Макс и сам услышал, что слова уже слетают с языка не так чётко, как следовало бы.

Брандштетт отмахнулся.

— Только не начинайте снова рассказывать, будто Петер вернулся. Это полнейшая чушь.

— Но даже ваш сын считает, что видел его.

— Я же только что объяснил, каким светочем разума порой бывает мой сын. Забудьте.

Брандштетт опять взял бутылку.

— Итак, молодой человек, теперь вы знаете всю историю — по крайней мере ту её часть, которая касается нас. Больше добавить нечего. Сейчас мы выпьем последнюю рюмку, после чего вы покинете мою землю и больше сюда не вернётесь. Таков был уговор.

Макс поднял указательный палец и покачал головой.

— Нет-нет-нет. Никакого уговора не было. Вы сами так постановили.

— Это одно и то же. Главное, чтобы отныне вы оставили нас в покое.

Макс наблюдал, как старик снова наполняет рюмки до краёв. Шнапс и правда был вкусным, и ещё одна, последняя рюмочка повредить не могла.

Через две минуты Макс попрощался с Брандштеттом и покинул двор уже не совсем твёрдой походкой.

Ахим Брандштетт куда-то исчез, но Макс не стал специально его искать. Прогулка на свежем воздухе и дождь наверняка пойдут ему на пользу и немного прояснят голову.

— В сущности, господин Брандштетт, — негромко произнёс Макс, завернув за ближайший угол, — вы только что предоставили мне мотив.

И тут он остановился как громом поражённый.

Менее чем в двадцати метрах от него на узком тротуаре стоял мужчина и пристально смотрел на Макса.

Макс не сомневался: перед ним был Петер Каутенбергер.

 

Отправить