Макс проснулся в семь десять — за пять минут до того, как неприятный сигнал будильника на смартфоне вырвал бы его из сна.

Без четверти восемь он уже сидел за столом. Кроме него в зале для завтраков находилась пожилая пара. Оба спрятались за развёрнутыми газетами и лишь ненадолго выглянули из-за них, когда Макс сел. Он с усмешкой отметил, что по сравнению с молодым поколением изменилась лишь одна деталь: за смартфоном всё-таки можно разглядеть хотя бы часть лица.

Когда Лиза Пассиг принесла ему кофейник, она улыбнулась, но её улыбка показалась Максу неуверенной.

— Доброе утро. Хорошо спали?

— Да, спасибо.

— Хотите яйцо?

— Да, с удовольствием.

— Вкрутую или всмятку?

— Всмятку, пожалуйста.

Она отвернулась и вскоре скрылась на кухне.

Около четверти девятого Макс вышел из пансиона и сел в машину, чтобы поехать к Яне в больницу. Разумеется, он мог бы просто позвонить, но ему хотелось её увидеть.

Несколько минут в пути он решил использовать с пользой и через систему громкой связи набрал номер старшего комиссара Корнмайера. Тот ответил не сразу.

— Господин Бишофф, — начал Корнмайер. — Уже с утра пораньше на ногах. Простите, но, если вы звоните за информацией, мне придётся вас разочаровать. Этот супер-полицейский из Кобленца распорядился, чтобы меня отстранили.

— Да, я слышал. Между вами и господином Цербахом что-нибудь произошло?

— Кроме того, что он ведёт себя как диктатор?

— Да, помимо этого.

— Насколько мне известно, нет. Он приехал и объявил, что предпочитает работать со своей постоянной командой.

— Хм… Я ещё раз хотел спросить… почему вы передали мне фотографии?

— Я же уже говорил: потому что считаю Цербаха хвастуном, который ни на что не способен. Он и тогда был таким же.

— Да, верно. Вы говорили, что это было двадцать пять лет назад. Но, если я не ошибся в расчётах, Петер Каутенбергер исчез двадцать два года назад.

— Ну значит, двадцать два года назад.

— Сколько вам лет, господин Корнмайер?

— А какое это сейчас имеет значение?

— Мне просто интересно.

— Не понимаю, какое отношение мой…

Он оборвал себя, а затем торопливо сказал:

— Чёрт! Мне нужно заканчивать.

Макс задумался, действительно ли Корнмайера кто-то прервал или тот просто не хотел с ним разговаривать. Он решил это выяснить.

Вскоре Макс добрался до больницы, расположенной на возвышенности над Кохемом.

Когда он постучал в дверь палаты Яны, она тут же открылась, и навстречу ему вышла целая толпа мужчин и женщин в белых халатах. Макс отступил в сторону, дождался, пока все покинут палату, и только потом вошёл.

Яна улыбнулась ему. Она всё ещё выглядела довольно бледной, но явно старалась казаться более-менее бодрой.

— Вижу, здесь поняли, что ради твоего скорейшего выздоровления нужно задействовать все силы.

— В обходе под руководством главврача не было никакой необходимости, — объяснила Яна и добавила: — К тому же мне уже гораздо лучше. Нужно только следить, чтобы не двигать головой слишком резко.

— Очень хорошо. И когда тебя выпустят на свободу?

— Пока не знаю, но надеюсь, что скоро.

Яна указала на стул рядом с кроватью.

— Садись. Как продвигается расследование?

Макс рассказал ей о своих разговорах, не забыв и о беседе с Лизой Пассиг.

— И что ты об этом думаешь?

— Вполне возможно, всё было именно так, как она говорит, и своими обвинениями Петер Каутенбергер действительно хотел навредить Брандштетту. А если так, то по меньшей мере у Брандштетта имелись все основания прийти в ярость.

— В зависимости от его характера это вполне могло стать мотивом для убийства.

Макс кивнул.

— Да, но как же остальные? Габриэле Майнингер писала, что они взяли на себя вину. И что все они себя упрекали. И как быть с тем, что уже четверо утверждают, будто видели его, а некоторые даже с ним разговаривали?

Яна посмотрела в окно и некоторое время размышляла.

— А что, если они считали, что убили его, но ему каким-то образом удалось выжить и сбежать? Что, если теперь он вернулся, чтобы отомстить?

— И первым делом убил именно дочь Габриэле Майнингер?

— Кто знает. Может быть, он ещё не закончил?

— Об этом я даже думать не хочу. Цербах собрал здесь уже внушительную команду, возможно, это его отпугнёт. Во время разговора с Инго Гёрлицем и Мелани Добельке тебе удалось узнать что-нибудь ещё?

— К сожалению, ничего, чего мы уже не знали. Оба были не особенно разговорчивы.

Макс тоже рассмеялся.

— Охотно верю. Кстати, ты знала, что Эслем Кескин собиралась прислать сюда Хорста Бёмера?

— Да, вчера вечером я с ней разговаривала. Думаю, она чувствует себя ответственной за то, что со мной произошло, и теперь хочет, чтобы он был здесь моим защитником.

— Но ведь я…

Макс оборвал фразу, потому что внезапно понял, какими мотивами могла руководствоваться начальница КК-11, отправляя Бёмера в Клоттен.

— Понимаю, — сказал он. — Она ведь считает меня виновным в том, что произошло с Берндом Менкхоффом, и хочет убедиться, что с тобой здесь не случится то же самое.

— Да, я тоже так думаю.

Макс посмотрел на неё.

— Ты знаешь, что их связывало? Там наверняка было нечто большее, чем простое восхищение хорошим полицейским.

— Я не уверена, потому что она об этом не говорит, но могу предположить, что Кескин была в него влюблена. Когда она о нём рассказывает, её лицо меняется, а глаза начинают блестеть.

— Да, я тоже об этом думал. Но это не повод обращаться со мной так, словно я неудачник, бросивший коллегу в беде. Я ничего не мог изменить в том, что произошло. Если бы мог, то обязательно это сделал бы.

Яна положила руку Максу на предплечье.

— Теперь я это тоже понимаю. Когда я рассказала госпоже Кескин, как восхищаюсь твоей работой в полиции, она так убедительно объяснила мне, что ты добиваешься успеха лишь потому, что думаешь только о себе и даже стал причиной гибели выдающегося следователя, что поначалу я была по-настоящему потрясена. Но теперь мне ясно: она ошибается. Более того, думаю, в глубине души она и сама это знает, просто ей трудно выбраться из положения, в которое она себя загнала. Ей тяжело признавать собственные ошибки. Особенно когда дело касается Бернда Менкхоффа.

Только сейчас Макс заметил, что положил свою руку поверх её ладони. Он не слишком поспешно убрал её и сказал:

— Хорошо, тогда пойду и попробую пролить немного света на все эти закулисные игры и пересуды. Возможно, мне даже удастся увидеть настоящего или предполагаемого Петера Каутенбергера.

Яна тоже убрала руку с его предплечья.

— Удачи и… пожалуйста, будь осторожен.

 

Отправить