Мелани Добельке отпила кофе и посмотрела на мужа.

— Петер жив. А мы столько лет винили себя.

— Винили? — переспросил Макс.

Это напомнило ему записи в дневнике Габриэле Майнингер.

— Почему вы себя винили? И кого вы имеете в виду под словом «мы»?

— Это… всё было… из-за вина, — сказала она, не ответив на вопросы Макса.

По тому, как она это произнесла, он предположил, что всей правды она не рассказывает.

— Петер всегда был всеобщим любимцем, но тогда настроил против себя многих, потому что не хотел мириться с тем, что несколько человек своими действиями губят репутацию всех остальных.

— Вы говорите о фальсификации вина?

— Он пригрозил, что предаст всё огласке, если виновные не прекратят. Я сказала ему, что он должен остановиться. Для местных он стал человеком, который выносит сор из избы. Некоторые даже пытались его запугать. Но он не отступал. Говорил, что это неправильно и недопустимо: под угрозой находится не только репутация всех виноделов региона — обманывают ещё и покупателей.

— Кто именно ему угрожал или пытался запугать? — спросил Макс, когда Мелани замолчала.

— Не знаю. Тогда он не захотел мне рассказывать. А потом однажды…

Она опустила взгляд.

— Что произошло потом?

— Он просто исчез.

— Что вы тогда подумали?

— Я считала, что кто-то или несколько человек убили его и спрятали тело.

Макс несколько мгновений обдумывал услышанное, затем покачал головой.

— Я не понимаю, госпожа Добельке. Вы полагали, что вашего близкого человека убили жители посёлка, но остались здесь и продолжили жить, словно ничего не случилось?

Её лицо стало жёстким.

— Я больше ни одного дня не жила так, словно ничего не произошло. С тех пор я каждый день винила себя. Каждый день думала, что должна была сделать больше, чтобы защитить его.

— А теперь он вернулся. Что он рассказал?

Мелани пожала плечами.

— Почти ничего. Сказал, что всё это время с ним всё было хорошо и что он жил не в Германии.

— Он объяснил, почему тогда внезапно исчез, никого не предупредив?

— Да. Он… боялся за свою жизнь.

— Почему же вернулся теперь?

— Потому что узнал о смерти Габриэле.

— Хм… Но чего он хочет здесь?

— Откуда мне знать? — неожиданно сорвалась Мелани Добельке. — Вы задаёте столько вопросов, а я не могу на них ответить.

— Госпожа Добельке… — начал Вагнер.

Но Торстен Пунг покачал головой и демонстративно встал перед женой.

— Нет, достаточно. Разве вы не видите, что ей плохо и ваши вопросы её мучают?

— Вижу, и мне очень жаль, — сказал Макс. — Но эти сведения могут оказаться чрезвычайно важными для раскрытия убийства Джессики Майнингер. К тому же ваша жена сама хотела поговорить со мной.

— Она поговорила. Теперь хватит.

— Хорошо.

Макс ещё раз повернулся к Мелани Добельке.

— Осталось два или три вопроса, и мы уйдём. Пожалуйста, госпожа Добельке, это действительно важно. Петер сказал, где остановился? Здесь, в посёлке?

— Нет.

— Вы спрашивали его об этом?

— Я… не помню. Нет, наверное, не спрашивала.

— Хорошо. Кого вы имели в виду, когда сказали «мы»?

— Что?

— Вы сказали: «Петер жив, а мы столько лет винили себя». Кто такие «мы»?

— Это… все мы здесь, в посёлке. Или по крайней мере многие.

Максу снова показалось, что она говорит не всю правду. По взгляду Вагнера он понял, что тот думает так же.

— И последний вопрос. Почему вы захотели поговорить со мной, а не с полицией?

Несколько мгновений Мелани смотрела на него в недоумении, словно не понимала вопроса. Затем произнесла:

— Мне не нравится полицейский из Кобленца. Ну, вы знаете — Томас Цербах.

— Да, это вполне можно понять. Спасибо, что поговорили с нами.

Макс задумчиво кивнул Вагнеру.

Вскоре они вышли из дома. Макс чувствовал, что в словах Мелани Добельке его что-то беспокоит, но не мог понять, что именно.

Такое происходило с ним не впервые. Подсознание сигнализировало: что-то совершенно очевидно не сходится, но эта мысль пока не достигла сознания.

Он был уверен, что рано или поздно поймёт.

— Несколько раз она явно говорила не всю правду, — заявил Вагнер, едва они отошли от дома на несколько шагов.

— У меня такое же ощущение. Вопрос — почему. И зачем она вообще хотела поговорить со мной, если не собиралась рассказывать всё?

— Думаю, она чего-то боится, — предположил Вагнер.

— Вполне возможно. Но чего именно? То, что она сообщила нам о его возвращении, позволяет предположить, что она боится самого Петера.

— И мы снова приходим к тем же вопросам. Почему Петер Каутенбергер вернулся? Почему скрывается и показывается только отдельным людям? И где он сейчас?

— Вы верите, что он действительно вернулся?

Макс кивнул.

— Да. Его видели мать, Брандштетт, затем Герда Бурхерт, а с госпожой Добельке он даже разговаривал. Не могли же они все ошибиться.

— Я считаю иначе. Вера в то, что давняя мечта наконец осуществилась, может заставить человека игнорировать некоторые обстоятельства. Даже очевидные.

— Что именно вы имеете в виду?

— Представим, что здесь появляется человек, похожий на Петера Каутенбергера, и выдаёт себя за него. Матери и Ахиму Брандштетту он показывается ночью, госпоже Бурхерт — издалека. Никто из них не мог хорошо его рассмотреть. И только к Мелани Добельке он приходит домой. К женщине, с которой встречался перед исчезновением и которая по неизвестной причине все эти годы терзалась чувством вины. Вы сами видели, в каком она состоянии. Готов поспорить, она уже слышала, что его якобы видели. Она хочет верить, что он вернулся. И вдруг перед ней появляется человек, который может оказаться Петером. Она охотно в это верит. Вы сами слышали: «Он жив, а мы столько лет винили себя». Если он действительно вернулся, больше нет причин продолжать мучиться чувством вины.

Макс задумчиво покачал головой.

— Возможно, вы правы, но… ничего не могу с собой поделать. Я верю, что он и правда вернулся. И хочу знать зачем.

Вагнер поднял руку.

— Одну минуту, пожалуйста.

Он достал из куртки телефон и отошёл на несколько шагов.

Пока Вагнер разговаривал, Макс размышлял, что следующим делом должен сообщить Цербаху о беседе с Мелани Добельке.

Цербах…

При мысли о полицейском Макс почувствовал лёгкое беспокойство. Поведение Цербаха как руководителя расследования он считал неприемлемым.

Впрочем, ему нужно было ладить с ним лишь недолгое время. Макс возьмёт себя в руки — он был уверен, что способен на это, поскольку хотел продолжать заниматься делом.

Разумеется, Цербах не мог запретить ему разговаривать с жителями Клоттена. Но если бы он заупрямился и попытался…

Мысли Макса оборвались.

Цербах…

Цербах.

Макс не знал имени полицейского, потому что тот ни разу его не называл.

Но Мелани Добельке назвала его Томасом Цербахом.

 

Отправить